Леонид Утесов. Песня, спетая сердцем

Слова и дела[6]

Слова: «Главрепертком объявляет решительную борьбу по линии искоренения из репертуара произведений, рассчитанных на обслуживание нэпманства и мещанства (шантанно-фокстротной музыки, „цыганщины“)».

Это выдержка из «Репертуарного указателя», т. 2, официального издания Наркомпроса (Сектор искусств, Главрепертком) от 1931 года. А вот еще слова: «Главрепертком предлагает: провести решительную борьбу… с фокстротом, который распространяется через грампластинки, мюзик-холл и эстраду… и является явным продуктом западноевропейского дансинга, мюзик-холла и шантана» (оттуда же, с. 70 и 71). А вот и дела.

На широкой эстраде Московского мюзик-холла расположился оркестр из джаза, саксофонов, банджо и прочих «современных» инструментов, а сбоку в глубоком кресле уютно сидит и сам «маэстро» – Леонид Утесов. Затем «маэстро» встает, обращается к публике с типичными эстрадными пошлостями (вроде того, что, мол, «джаз» – это такой барабан, а «банд» – это мужской род от банды и т. д.) и затем начинает свой «концерт». Начинается концерт с «американского» номера, как громко называет «маэстро» исполняющийся оркестром самый расшатанный фокстрот, тупой, механический, но в большой мере насыщенный той кабацкой «спецификой», по которой так истосковались за последнее время московские нэпманские мамаши и дочки. Дальше следует экскурс в «национальную» музыку – русскую, еврейскую, украинскую – неподражаемая смесь наглости и цинизма. Для простоватых дурачков – удобное прикрытие: берутся якобы под обстрел старые, отжившие песни мещанства царских времен («Утесов перестраивается»). Но есть ли здесь в сколько-нибудь значительной мере элементы «обстрела»? Прикрываясь словами (это, мол, старый быт) и декоративными моментами (спускающиеся изображения попа, еврейского «портного Каца из Парижа» и т. д.), Утесов, по существу, смакует именно эти наиболее типичные для этих старых песен элементы, чем и приводит в неописуемый восторг обывательские души. В той же незначительной части, где старые, псевдонародные песни действительно берутся под обстрел, они «критикуются» с позиций западного фокстротирующего шантана. Только такой смысл имеет грубое осинкопирование всяческих псевдорусских, псевдоукраинских напевов, исполняемых Утесовым.

Имеется в программе и пошленькая офокстроченная полечка, явно рассчитанная на массовое запоминание и воспроизведение в быту, имеются и другие перлы, на которых нет смысла и надобности останавливаться.

Возникают недоуменные вопросы.

Во-первых, какой «линии» придерживается руководство мюзик-холла в вопросах музыкальной политики, на какого потребителя оно ориентируется?

Во-вторых, существует ли при мюзик-холле художественно-политический совет или мюзик-холл принадлежит к числу тех театральных организмов, которым связь с рабочей общественностью не нужна?

И наконец, имеется ли в Главреперткоме хотя бы самый элементарный контроль за исполнением своих собственных постановлений?

Утесов и Хенкин[7]

Очень одиноко выглядит в оперетте Хенкин[8]. Эстрадная манера его игры вязнет в традиционном ансамбле. Он не может «договориться» со своими партнерами.

Он пытается отстоять свой голос напрасно. Он обретает себя вполне только под прожекторами эстрады. Там он на свободе. Там он играет каждым куском своего тела; кажется, эти «куски» механически сцеплены, он весь какой-то шарнирный, эта голова с наклоном вбок, этот кулак, неожиданно выбежавший вперед, эти чуть чаплиновские ноги; он играет этими «кусками» рассчитанно, с экспрессией, с виртуозностью жонглера.

Все – для выразительности текста.

Возможно, он дал бы больше. Но для этого нужна опора со стороны, точка опоры. Чтобы максимально развернуться, нужен… партнер, другой, третий, ансамбль. Но, подчеркиваем, не обычный, а именно эстрадный ансамбль, владеющий тем же стилем игры. Когда-то Хенкин чувствовал это и нашел себе партнера, партнер назывался «Хор братьев Зайцевых»[9]

, но, почему-то не договорившись, расстался с ним.

«Упавшее знамя» подхватил Утесов, и с большим успехом. Еще недавно джаз Утесова – это была шеренга юношей с одинаковыми галстучками и одинаковыми улыбочками, перед ними ходил, напевал и острил Утесов.

Но он искал опоры для своего актерского дарования. И вот музыканты на виду у всех превращаются в актеров. На одном появилась широкополая шляпа, другой запустил бороду, третий вырос в бравого физкультурника, четвертый скорчился старичком.

Зазвенела реплика, другая, третья, родилась первая мизансцена, молчаливые юноши заговорили, и… неожиданно эстрадный джазовый номер превратился в маленький спектакль… А об эстрадном спектакле мечтают многие люди театра, и, между прочим, Р.Н. Симонов.

Это – обещающий перспективы путь, это – путь к театру, театру эстрады.