Лиля Брик. Любимая женщина Владимира Маяковского

В.Д. Собственно творческую. Начиная с 1924 года (и раньше тоже, но это отдельный вопрос) практически все лирические стихи создавались поэтом всегда вне каких-либо контактов с Л.Ю. Брик, с Бриками вообще. Как правило, в отъезде из Москвы. «Тамара и Демон», вся серия «крымско-кавказских» стихов 1924–1929 годов, циклы стихов «Париж», и «американский» цикл, «Товарищу Нетте…», «Разговор на Одесском рейде…», «Император», «Рассказ литейщика Ивана Козырева…», «Письма» Кострову, Т. Яковлевой и многое-многое другое. При Лиле, при Бриках еще как-то «работались» публицистика, сатира, газетная «поденщина»… И никакой «музы» – ни даже «с хлыстом», ни «черной» и т. п., как иногда ныне пишут о Л. Брик, понимая невозможность отбелить весь ее «негатив», но сохраняя за ней некую «творческую» роль в жизни Маяковского.

В.К. А факты, истинные факты, упрямо говорят совсем-совсем о другом!

В.Д. Да, таковы факты. Остальное – домыслы. В том числе – о существовании некоего неписаного «закона», некой устной (!?) договоренности (придуманной и озвученной все той же Л. Брик) о том, что все произведения Маяковского должны издаваться с посвящением ей…

Потому и пишет Вероника Полонская в своих воспоминаниях: «Когда я увидела собрание сочинений, пока еще не выпущенное в продажу, меня поразило, что поэма «Во весь голос» имеет посвящение Лиле Юрьевне Брик. Ведь в этой вещи много фраз, которые относятся явно ко мне…» Нет, нет, поэт не восстал из пепла, чтобы исправить свою «ошибку» – ведь он успел еще при жизни опубликовать «Во весь голос». И без всяких посвящений Л. Брик!.. Речь же идет о десятом томе Сочинений Маяковского, выпущенном «под общей редакцией Л.Ю. Брик и И. Беспалова» (М., 1935 г.) Здорово наредактировала Лиля Юрьевна!

Но не будем больше тревожить великий прах. Благоговейно помолчим, тихо вспомним ушедшего в бессмертие.

«Люблю»

(Владимир Маяковский)

Обыкновенно так

Любовь любому рожденному дадена, —

но между служб,

                    доходов

                              и прочего

со дня на день

очерствевает сердечная почва.

На сердце тело надето,

                    на тело – рубаха.

Но и этого мало!

Один —

          идиот! —

                    манжеты наделал

и груди стал заливать крахмалом.

Под старость спохватятся.

Женщина мажется.

Мужчина по Мюллеру мельницей машется.

Но поздно.

Морщинами множится кожица.

Любовь поцветет,

                    поцветет —

                              и скукожится.

Мальчишкой

Я в меру любовью был одаренный.

Но с детства

          людье

                    трудами муштровано.

А я —

          убег на берег Риона

и шлялся,

          ни черта не делая ровно.

Сердилась мама:

«Мальчишка паршивый!»

Грозился папаша поясом выстегать.

А я,

          разживясь трехрублевкой фальшивой,

играл с солдатьем под забором в «три листика».

Без груза рубах,

                    без башмачного груза

жарился в кутаисском зное.

Вворачивал солнцу то спину,

                              то пузо —

пока под ложечкой не заноет.

Дивилось солнце:

«Чуть виден весь-то!

А тоже —

          с сердечком.

Старается малым!

Откуда

          в этом

                    в аршине

                              место —

и мне,

          и реке,

                    и стоверстым скалам?!»

Юношей

Юношеству занятий масса.

Грамматикам учим дурней и дур мы.

Меня ж

          из 5-го вышибли класса.

Пошли швырять в московские тюрьмы.

В вашем

          квартирном

                    маленьком мирике

для спален растут кучерявые лирики.

Что выищешь в этих болоночьих лириках?!

Меня вот

          любить

                    учили

                              в Бутырках.

Что мне тоска о Булонском лесе?!

Что мне вздох от видов на море?!

Я вот

          в «Бюро похоронных процессий»

влюбился

          в глазок 103 камеры.

Глядят ежедневное солнце,

                              зазнаются.

«Чего, мол, стоют лученышки эти?»

А я

          за стенного

                    за желтого зайца

отдал тогда бы – все на свете.

Мой университет

Французский знаете.

Делите.

          Множите.

Склоняете чудно.

Ну и склоняйте!

Скажите —

          а с домом спеться

                              можете?

Язык трамвайский вы понимаете?

Птенец человечий

                    чуть только вывелся —

за книжки рукой,

                    за тетрадные дести.

А я обучался азбуке с вывесок,

листая страницы железа и жести.

Землю возьмут,

                    обкорнав,

                              ободрав ее, —

учат.

И вся она – с крохотный глобус.

А я

          боками учил географию, —

недаром же

          наземь

                    ночевкой хлопаюсь!

Мутят Иловайских больные вопросы:

– Была ль рыжа борода Барбароссы? —

Пускай!

Не копаюсь в пропыленном вздоре я —

любая в Москве мне известна история!

Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть), —

фамилья ж против,

скулит родовая.

Я

          жирных

                    с детства привык ненавидеть,

всегда себя

               за обед продавая.

Научатся,

          сядут —

                    чтоб нравиться даме,

мыслишки звякают лбенками медненькими.

А я

          говорил

                    с одними домами.

Одни водокачки мне собеседниками.

Окном слуховым внимательно слушая,

ловили крыши – что брошу в уши я.

А после

          о ночи

                    и друг о друге

                              трещали,

язык ворочая – флюгер.

Взрослое

У взрослых дела.

В рублях карманы.

Любить?

          Пожалуйста!

Рубликов за сто.

А я,

          бездомный,

                    ручища

в рваный

          в карман засунул

и шлялся, глазастый.

Ночь.

Надеваете лучшее платье.

Душой отдыхаете на женах, на вдовах.

Меня

Москва душила в объятьях

кольцом своих бесконечных Садовых.

В сердца,

          в часишки

                    любовницы тикают.

В восторге партнеры любовного ложа.

Столиц сердцебиение дикое

                              ловил я,

Страстною площадью лежа.

Враспашку —

               сердце почти что снаружи —

себя открываю и солнцу и луже.

Входите страстями!

Любовями влазьте!

Отныне я сердцем править не властен.

У прочих знаю сердца дом я.

Оно в груди – любому известно!

На мне ж

          с ума сошла анатомия.

Сплошное сердце —

                    гудит повсеместно.