Лишь одна музыка

Милый Джимбо!

Я ужасно скучаю — по вам обоим. Жду не дождусь, когда я вас увижу. Дженни передает привет. Бо`льшую часть времени она дома, так что мы виделись гораздо меньше, чем хотелось. Ей это тяжело: кажется, я говорила, что у ее детей корь. И хотя у них есть няня, дети не хотят ее отпускать. Она говорит, что обычно они проводят время в драке — братской, но достаточно яростной. Но сейчас даже для этого у них слишком мало сил и слишком много пятен на теле. Кстати, они уже не заразны, так что мои Хансены мужского пола в безопасности, все оба. И меня не надо держать в карантине, как пуделей и пекинесов Омы.

Мне тут в Венеции очень хорошо. Я так рада, что поехала. В Вене мне слишком тяжело, и если бы я поехала в Каринтию с Марией, ее мужем и их маленьким сыном, я бы только тосковала.

Мне был необходим этот отдых. Я чувствую себя посвежевшей. Я прохожу мили и мили каждый день. Но я скучаю по вам обоим, и мысль быть вдалеке от вас еще неделю стала мне невыносима. Поэтому я приезжаю раньше. Мы были на ланче с Дженни у Чиприани, и я думала о тебе, о том, как ты останавливался там без меня и думал обо мне. Скажи Люку, что если он меня простит за такое долгое отсутствие, то получит два сюрприза — один маленький и один большой из Венеции вместе с подарком от Омы. Крепко обними моего бенеттоновского мишку. Хотя не уверена, что с бабушкой, которая так носится с ним и так его балует, он вообще вспомнит меня, когда я вернусь.

Я прилетаю завтра (во вторник) рейсом «Алиталия» в Хитроу в 7:25 вечера. Я найду тебя, если ты приедешь, но, пожалуйста, дорогой, если у тебя работа или что еще, не беспокойся. Я знаю, я не предупредила заранее, я просто возьму такси. У меня мало багажа.

Я тебя очень люблю и все время думаю о тебе. Я надеюсь, ты работаешь в меру. Так тяжело, что я не могу тебе позвонить. Один из моих худших страхов — забыть звук твоего голоса.

С бесконечной любовью,Джулия

Я срываю гроздь этих белых пахучих цветов. Мне нехорошо. Чувствую себя как вор, который проник в дом и нашел там вещи, украденные у него самого.

Облокотившись на герб, потрепанный, усталый лев зевает, будто говорит: «Ну и что особенного? А чего, собственно, ты ждал?»

Черный карп отталкивает в сторону оранжевого и продолжает бесцельно плавать вокруг фонтана.

Я перехожу мост. Откуда-то изнутри слышу веселый, быстрый итальянский Терезы с более неуверенными ответами Джулии. Я могу вычленить слова «Вессен», «Билли», «Лондра». У меня болит душа.

Мы продолжаем нашу репетицию. Все идет как должно. Наше выступление завтра должно быть, как обычно, успешным.

6.17

— Что с тобой? — говорит она. Она включила лампу рядом с кроватью и смотрит на меня в ужасе.

Бывало, я покусывал ее — шею, плечи, руки, легкие укусы, неведомо как вызывающие головокружительный запах ее тела, — может быть, это странное наследие Виржини, но сегодня я не знаю, что со мной случилось в горечи моей страсти. Едва ли это было любовью — то, что я с ней делал; я был вне себя.

— Ты сошел с ума, — говорит она. — Посмотри на следы.