Лишь одна музыка

— Бедный Джимбо, интересно, как он их интерпретирует, когда встретит тебя в Хитроу. Думаешь, он возьмет с собой бенеттоновского мишку, или для него будет уже слишком поздно?

Мой язык не менее жесток, чем зубы. Она смотрит на меня и кричит — жуткий звук ярости, боли, неверия и разрушения. Потом закрывает лицо руками и волосами. Я пробую дотронуться до нее. Она отталкивает мою руку.

Она начинает плакать почти исступленно. Я пробую обнять ее, но она стряхивает мои руки. Я пробую что-то сказать, но она не видит моих слов.

Неожиданно она выключает свет и молча лежит в темноте. Я пробую взять ее за руку; она меня отталкивает. Я целую ее щеку, уголок ее губ. Слизываю ее слезы. Она потихоньку успокаивается. Снова я беру ее руку, написать «прости». На третьей букве из шести она понимает и опять убирает руку. Мне нет прощения за мои ранящие слова.

Непонятным образом она быстро засыпает, а я продолжаю бодрствовать, горько обиженный на нее и на мир, в котором она увязла, со стыдом и сожалением о том, что я сделал.

Ее сонные руки обнимают меня, когда я просыпаюсь, но я чувствую, что не прощен. Синяки остаются на ее плече. Они пожелтеют и будут видны еще долго. Их не получится скрыть.

6.18

Прогулка на край земли, к слиянию тектонических плит; к илу осевших отмелей и наводнений, в скит отшельника, нашедшего настоящий крест. Однажды в день землетрясения в городе родился невзрачный священник; потом его рукописи были рассеяны по миру, прошли через многие руки и оказались в библиотеке с кривыми стенами. И там они и оставались, пока неслыханный восторг от них не поднялся до коронующих деву ангелов и голубки. Если бы мы были дельфинами, что бы мы играли? Если бы у нас было четыре руки, разветвился бы Бах еще больше? Пусть наши большие пальцы противостоят остальным. Пусть наши зубы исчезнут, станут усом, как у китов, и вырастет наша любовь к планктону, так что мы сможем безудержно плескаться и играть.

Скорбь и печаль, скорбь и печаль разбивают заблудшее сердце надвое. И когда позовут на посадку, она должна быть на месте 6D, без вида наружу, летящая по воле ветров. Она приземлится, она уже приземлилась, может ли она приземлиться, все ли ее бумаги проштампованы и проверены? Столько ли в ней сантиметров и ее ли это родимые пятна? Глаза золотые, волосы голубые? Еe мраморно-серое обиталище. Она написала «die Liebe» в моей тетради. Знак Кампари сияет в Лидо, и, увидев его, я пою про форель. Сверху темнеет над красными, цвета водорослей, столбами, и музыка стелется над неровными отмелями и мелководьем.

Синьора Мариани может думать о простынях все, что ей заблагорассудится. Граф Традонико может ухаживать за своими рощами мушмулы и ставить пугало против лавины. Пусть мрачный Шелль здравствует хоть на Марсе, и Юко простирается на могиле Бетховена. Пусть хозяин манора в Рочдейле[88] спускает свой гроб на каноэ и радостно носится духом над водами. Пусть Жажа спит на подушке из пикши в футляре для виолончели Марии. Пусть миссис Вессен доживет до своей тысячной луны. Пусть Изабэлл разгладит свой лоб. Пусть бедная Виржини не плачет. Пусть все пройдет и все останется, но мне-то как прожить эти дни?

Как невозможно дважды войти в одну и ту же реку, так потерянное доверие не восстановить. Мы играем в мрачной школе, полной нехороших предчувствий, с абсурдно скошенным вперед крестом, но люди все равно аплодируют. Мы играем на вилле в Италии, с раскаленной до солнечной температуры розой, с ирисами, умирающими в поле, на огражденной шестой части Венеции. Виллу охраняют две громадные белые собаки, похожие на игривых белых медведей. Черешня созрела, и я гуляю по саду, целуя и скусывая ягоды с деревьев.

Я все испробовал. Я видел на лодке собачку, будто сошедшую с картины Карпаччо. Я видел ее — маленькую белую верную собаку, наблюдающую за жизнью вокруг: она заметила богатство жемчугов на шее женщины, она измерила печаль подростка в одежде марки «Инвикта». Вода вьется под мостами, будто ленивый дислексик выписывает литеру «S», а энергичная собачка — украшение на носу скучной баржи. Передние лапы совсем спокойны. Моя рука была уже тогда остановлена или позже? Каждая тварь бывает печальной[89], однако раскаиваются единицы.

Видишь, как молния сверкает и пронизывает черную лагуну до освещенной белым светом церкви, ее двуликий фасад, мажорный и минорный одновременно. Это купель, в которую окунули нашу общую плаценту и дали нам имя, а мы, поклонившись, сбежали. Пирс, Эллен, Билли, Алекс, Майкл, Джейн, Джон, Седрик, Перегрин, Анн, Бад, Тод, Чад, Джеймс, Сергей, Юко, Вольф, Ребекка, Пьер: какие списки кораблей и семени наполнят этот полк, эту компанию, эту колбасную оболочку? Эти острова неспокойны и полны звуков[90]. За розовой стеной возводят дыбу. Лайнер мычит, и воробей вопит. След зеленой воды, воздушный шарик, бронзовые колокола. Она читает это по моим губам — ее собственные бледнеют.

Часть седьмая

7.1