Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Если Аполек изображает сцены из Нового Завета, на которых рядом страдают католики и иудеи, то Бабель предлагает читателю по-новому взглянуть на концепцию мученичества в целом с учетом текущего взаимоотношений между евреями и христианами. Отсюда возникает мысль о том, что это сложное для евреев время перемен возвещает о наступлении новой мессианской эры, которая положила конец духовному содержанию иудаизма и христианства, но сохранила формальную сторону прежних религий (еврейской, католической и православной), подвергшихся революционной трансформации. Как мы видели в пятой главе, в начале XX века искусство стало площадкой для богохульства и разговоров о необходимости новой религии – и даже нового бога.

Лютов начинает говорить о религии, времени и вере с паном Аполеком, но продолжается этот диалог уже в одном из следующих рассказов, где собеседником рассказчика становится еще один эксцентричный персонаж – Гедали, старый еврей, которого Лютов встречает на опустевшем базаре. Судя по заметке в дневнике Бабеля («Житомир. 3. 6. 20»), рассказ «Гедали» был написан под впечатлением от реальной встречи[294].

Стекло к часам 1200 р. Рынок. Маленький еврей философ. Невообразимая лавка – Диккенс, метлы и золотые туфли. Его философия – все говорят, что они воюют за правду и все грабят. Если бы хоть какое-нибудь правительство было доброе. Замечательные слова, бороденка, разговариваем, чай и три пирожка с яблоками – 750 р. [Бабель 1991, 1: 362].

В этой короткой заметке важно отметить не только описание коммерческого пейзажа, но и коммерческую сторону самой сделки. Старик оказывается таким же автором-торговцем, как и сам Бабель. Вместо того чтобы купить золотые туфли, которые чем-то напоминают царские черевички, полученные Вакулой у Екатерины II взамен казачьих свобод, Бабель платит 750 рублей за «замечательные слова».

В «Гедали», который является художественным текстом, пирожков с яблоками нет. Лютов находит на рынке лишь одного старика: «Все ушли с базара, Гедали остался» [Бабель 1991, 2: 29]. Лютов приходит на базар, надеясь найти хоть какое-то утешение в этих остатках материальной, эмоциональной и духовной культуры. Устав от войны и тоскуя по дому, он предается воспоминаниям о шабате – безопасном пространстве-времени из своего детства: «Когда-то в эти вечера мой дед поглаживал желтой бородой томы Ибн-Эзра. Старуха в кружевной наколке ворожила узловатыми пальцами над субботней свечой и сладко рыдала» [Бабель 1991,2: 29].

Вдруг герой Бабеля, отстоящий от традиционного иудаизма уже на два поколения, обращается в мыслях к царице Субботе, которая может помочь ему на время забыть о войне и о новом мире в целом¹¹. «Гедали, – говорю я, – сегодня пятница и уже настал вечер. Где можно достать еврейский коржик, еврейский стакан чаю и немножко этого отставного бога в стакане чаю?» [Бабель 1991,2: 31]. Гедали, как и Бог, является анахронизмом: его провинциальная лавка и молитвенник относятся к миру даже более древнему, чем мир деда и бабки Лютова. Если пан Аполек с его новой религией, в основе которой лежит искусство, дарует Лютову Новый Завет, то Гедали символизирует собой Завет Ветхий. Более того, в рамках лютовской дихотомии Ветхий Завет / Новый Завет коммерческий пейзаж – это мир, который нужно освободить и переделать.

Гедали, оставшийся на базаре один, представляется Лютову последним осколком старого мира. Отношение Лютова к иудаизму исполнено прустовской ностальгии по теплому семейному вечеру; «отставной бог» – это ощущение вкуса и детское воспоминание, которое, как он надеется, возможно, еще существует в мире Гедали. Однако, когда Лютов спрашивает, где можно про– [295] вести канун субботы, Гедали отвечает, что такого места больше нет. «Есть рядом харчевня, и хорошие люди торговали в ней, но там уже не кушают, там плачут» [Бабель 1991, 2: 31]. Так Лютов узнает, что ему не удастся совместить старый и новый миры.