Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Звезда, возвещающая о наступлении субботы в «Гедали», вместе с замком, который старый еврей вешает на свою лавку, символизирует собой хрупкую преграду между материальным миром еврейской торговли и духовным миром еврейской молитвы. Гедали живет в еврейском прошлом и потому должен закрывать лавку в час молитвы. Лютов же, напротив, следует заветам революции и воспринимает религию так же, как и пан Аполек: сквозь призму искусства. Беседа Лютова с Гедали протекает плавно и неторопливо, словно само время застыло в разгар войны, и когда старик закрывает лавку из-за наступления субботы, они сравнивают многовековое ожидание евреями Мессии с предвкушением освободительной революции. Вспомним, что старый еврей носит то же имя, что и Гедалия, погибший мученической смертью вскоре после разрушения Первого иерусалимского храма в 586 году до н. э.[296] Более явную отсылку к уничтожению Храма Соломона мы видим в дневнике Бабеля за 25 июля 1920 года, которое совпало с днем 9 ава, когда евреи оплакивают разрушение обоих храмов. Бабель пишет о недостойном поступке своих товарищей-красноармейцев, которые перед отъездом из Демидовки заставили евреев нарушить траур: «Евреек разбудили в 4 часа утра и заставили варить русское мясо, и это 9 Аба» [Бабель 1991, 1: 388]. То, что Бабель помнит о разрушении Храма и сравнивает его с «мучительными двумя часами» до отъезда из Демидовки, вновь подводит читателя к идее, которая красной нитью проходит через весь конармейский дневник: уничтожение традиционного уклада жизни галицийских евреев сопоставимо с самыми страшными трагедиями в еврейской истории. Впрочем, по сравнению с дневниковыми записями рассказы цикла «Конармия» чуть более оптимистичны: там Бабель дает понять, что революция может принести евреям избавление от страданий.

Гедали является проводником двух идей: еврейской веры в неминуемый приход Мессии и марксизма, обещающего наступление коммунизма. И Гедали, и Лютов – мечтатели: Лютов верит в революцию, а Гедали ратует за несбыточный «IV интернационал», в котором не будет ни жертв, ни гонителей. Наивные фантазии Гедали, перекликающиеся с теорией перманентной революции Троцкого, основаны на временном цикле, характерном и для базара, и для еврейского календаря[297]. Гедали воспринимает еженедельное наступление субботы как переход от земного мира к сакральному: таким образом время постоянно рождается заново. Поскольку революция необратимо нарушила цикл времени, и коммерческий пейзаж, и еврейская жизнь в том виде, как они существовали в черте оседлости, близятся к завершению. Метафорой этого конца времени является базар – когда-то там бурлила жизнь (творческая, торговая, сексуальная), а теперь он закрыт, и не только в субботу, а навсегда[298].

Лютов ощущает родство с Гедали как еврей и как торговец – мы видим это по тому, как они вместе проводят субботу. Для них это словно последний шабат и конец базара. В этот миг духовной и материальной утраты рынок становится для Бабеля символом разрушения, обмана и смены ценностей. В дневнике за 3 июня 1920 года он напоминает себе «описать базар, корзины с фруктами вишень, внутренность харчевни» [Бабель 1991,1:363]. Создается впечатление, что писатель ощущает необходимость собрать эти исчезающие с базара реалии и сохранить их в литературе для будущих читателей-покупателей. Бабель, который окончил Одесское коммерческое училище Николая I и Киевский коммерческий институт, разбирался в торговле и в теории, и на практике [Freidin 2002: 1053].

Разрушение храма

На раннем этапе своего творчества Бабель еще находился в поиске собственного поэтического языка. Он так и не завершил цикл о герое еврейского фольклора Гершеле, а «Старый Шлойме» сыроват и невыразителен. Как сам Бабель пишет в «Пане Аполеке», голос, который он постепенно обретает, восходит к религиозной традиции – как еврейской, так и христианской, и с его помощью автор создает секулярный, но вместе с тем мессианский нарратив. Нерелигиозных еврейских персонажей Бабеля – от Бени Крика из «Одесских рассказов» до Дымшица в «Марии» – перемалывает современный мир коммерции.

В еврейской Одессе Бабеля выродившиеся миры религии и коммерции уже слились воедино. В пьесе «Закат» (1927) во время богослужения в синагоге персонажи переключаются с молитвы на обсуждение цен на зерно:

А р ь е-Л е й б (безмятежно). Лифней адонай ки во, ки во… Ой, стою, ой, стою перед господом… Как стоит овес?

Второй еврей (не прерывая молитвы). Рупь четыре, рупь четыре…

А р ь е-Л е й б. С ума сойти!

Второй еврей (раскачивается с ожесточением). Будет рупь десять, будет рупь десять…

А р ь е-Л е й б. С ума сойти! Лифней адонай ки во, ки во… [Бабель 1991, 1:297].