Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Пытаясь совместить еврейский и украинский нарративы, Лютов варьирует свою национальную идентичность. Он не всегда признается в своем еврейском происхождении. Некоторые наблюдательные евреи догадываются, что он тоже еврей, но воспринимают его как чужака. Разные персонажи «Конармии» обращается к нему по-разному, зачастую включая его в свой языковой и культурный код. Пан Аполек обращается к Лютову «пан писарь», что, как заметила Элиф Батуман, обычно переводится на английский как «работник канцелярии» (Mr. Clerk), но скорее означает «писатель» – от польского pisarz. «Показывая нам писателя и называя его писарем, Бабель намекает на формальное сходство между литературным творчеством и канцелярской работой» [Batuman 2009:157]. Впрочем, в украинском языке есть и еще одно значение слова «писарь», о котором Бабелю было прекрасно известно: в казачьем войске это была очень высокая должность, занимаемая хранителем войсковой печати. Войсковым писарем был сам Хмельницкий. Таким образом, пан Аполек обращается к Лютову не только как к писателю и работнику канцелярии, но и как к воину, который способен нести разорение польским городам на территории Украины. Пожалуй, только Бабель со своим чувством юмора и языковым чутьем мог так тонко одним словом объединить ассимилированного еврейского интеллигента, польского художника и украинского национального героя.

В различных рассказах конармейского цикла национальная идентичность Лютова меняется в зависимости от его собеседников. В более поздних редакциях этих текстов Бабель все реже ассоциирует себя с еврейскими персонажами и все чаще с украинскими. В издании «Конармии» 1932 года завершающим рассказом цикла является не «Сын рабби», а «Аргамак». «Аргамак» – это история о лошади, с которой рассказчик не может справиться, и о казаках, чьей дружбы ему не удается добиться.

И. Е. Репин. Запорожцы пишут письмо турецкому султану. 1891 год. Холст, масло. 203 х 358 см. Публикуется с любезного разрешения Государственного Русского музея, Санкт-Петербург

В конце концов Лютов избавляется от неуправляемого коня, переводится в другую часть и примиряется с судьбой: «Сон мой исполнился. Казаки перестали провожать глазами меня и мою лошадь» [Бабель 1991, 2: 135]. Фрейдин интерпретирует это как ассимиляцию: «Похоже, что автор меняет своего непокорного конармейского Пегаса на прирученную лошадь – и все ради того, что в социологии обозначается термином “пассинг”!» [Freidin 2009: 37]. Возможно, это дополнение к конармейскому циклу было попыткой Бабеля мифологизировать казаков в годы насильственной коллективизации 1929–1930 годов, когда на Украине царил страшный голод.

Великая Старица

В 1930 и 1931 годах Бабель совершил несколько поездок в Бориспольский район, где своими глазами увидел, как проходит насильственная коллективизация. При жизни писателя был опубликован только один рассказ, написанный по итогам этих поездок. «Гапа Гужва» была напечатана в «Новом мире» в 1931 году и датирована весной 1930 года. В начале рассказа имелось примечание: «Первая глава книги “Великая Криница”» [Бабель 1991, 2: 563]. Второй рассказ, «Колывушка», тоже датированный весной 1930 года, был найден в архиве Бабеля и опубликован посмертно [Бабель 1963]. Действие этого рассказа должно было происходить в местечке Великая Старица (у Бабеля – Великая Криница), крупном селе в 50 км к востоку от Киева, в 30 км к северу от Воронькова, где родился Шолом-Алейхем, и в 200 км к западу от Сорочинец – родины Гоголя. В письме от 11 февраля 1931 года Бабель писал сестре: «Хочу еще побывать в приснопамятной Великой Старице, оставившей во мне одно из самых резких воспоминаний за всю жизнь» [Бабель 1991,1: 313]. Можно сказать, что, хотя и «Конармия» содержит многочисленные отсылки к Гоголю, в рассказах о коллективизации, действие которых происходит в самом сердце украинского литературного коммерческого пейзажа, Бабель по сути дописывает начатую Гоголем историю. Если Гоголь в 1829 году уехал в Петербург, чтобы показать столичному читателю, как выглядит украинская сельская ярмарка, то Бабель в 1929 году вернулся в те же самые места, чтобы стать свидетелем того, как Советский Союз уничтожает этот коммерческий пейзаж и устанавливает там новый порядок.