Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Прибой накатывался и плескал в Великую Старицу. По разломившейся улице повалила толпа. Безногие катились впереди нее. Невидимая хоругвь реяла над толпой. Добежав до сельрады, люди сменили ноги и построились. Круг обнажился среди них, круг вздыбленного снега, пустое место, как оставляют для попа во время крестного хода. В кругу стоял Колывушка в рубахе навыпуск под жилеткой, с белой головой [Бабель 1991, 2: 273].

Возможно, что калеки, следующие за Колывушкой, невидимы, как реющее над ними знамя. Они появляются ниоткуда и так же быстро исчезают. Колывушка, Моисей этих обездоленных душ, скоро будет изгнан из села.

В «Гапе Гужве» и «Колывушке» имеется несколько общих мотивов. У протагонистов обоих рассказов есть жеребые кобылы, а беременность, как мы видели в «Переходе через Збруч» и «Марии», является одним из символов грядущей революции. То, как герои обращаются со своими лошадьми, показывает их готовность принять коллективизацию: если Гапа еще до приезда судьи из Воронькова седлает свою жеребую кобылу и скачет на ней за вином для свадебных гуляний, то Колывушка свою лошадь убивает. Еще один удивительный повторяющийся мотив связан с числом 216. В «Гапе…» говорится, что судья был прозван в районе «двести шестнадцать процентов». «Этой цифры он добился на хлебозаготовках в буйном селе Воронькове» [Бабель 1991, 2: 192]. А когда руководители села приходят к Колывушке, мы узнаем, что он заплатил налогов ровно на 216 рублей: «Бильш не здужив?» – спрашивает уполномоченный РИКа Ивашко. «Видно, что не сдужил», – отвечает глава сельрады Евдоким [Бабель 1991, 2: 269]. Вороньковский судья, чье прибытие в село ожидается с трепетом, выступает автором-торговцем коллективизации и получает все, что ему причитается. В отличие от Гапы Гужвы, которая первая покоряется советской власти, Колывушку (представителя обездоленных масс) вынуждают платить силой.

Десятилетие, прошедшее между 1920 и 1930 годами, превратило украинский коммерческий пейзаж в зону революционного апокалипсиса. В «Конармии», описывающей период, когда война принесла разорение на эти земли, а новая власть нанесла сокрушительный удар по религии, Бабель анализирует наблюдаемую им картину хаоса сквозь призму истории Украины – территории казацкого восстания, польского католицизма, хасидских династий и коммерции, которая связывала вместе все проживавшие здесь народы. В этом апокалиптическом хаосе Бабель обращается к христианству как к привычной модели для изображения страданий евреев и украинцев, которым пришлось заплатить высокую цену революции. Эта формальная христианская модель (которая не имеет почти ничего общего с духовной стороной христианства) дает возможность возвестить о наступлении новой эры, и Бабель, мессия из Одессы и автор-торговец всех авторов-торговцев, по-хозяйски следит за тем, как старый рыночный быт уступает место новому, советскому порядку вещей. На революционном базаре за победителей расплачиваются жертвы, и герои Бабеля делятся на эти две категории: на тех, кто получил прибыль в результате войны и коллективизации, и тех, кто понес убытки. Колывушка, как и Гедали, оказался жертвой революционных процессов. Оба они, хоть и по-разному, стали частью истории вместе с коммерческим пейзажем. Даже в 1930-е годы было еще не до конца понятно, что именно придет на смену обычаям и коммерческим отношениям, свойственным черте оседлости. Однако в период, когда революция воспринималась как заря новой просвещенной эпохи, Исаак Бабель оплакивал утрату того, что когда-то считалось сакральным и обладающим ценностью.

ПослесловиеС ярмарки

Поездка Бабеля на Украину, где он стал свидетелем сталинской коллективизации, случилась в 1929 году – почти через 100 лет после того, как Гоголь опубликовал свою «Сорочинскую ярмарку». Коллективизация окончательно уничтожила украинский коммерческий пейзаж в той форме, в какой он существовал до Октябрьской революции и, хоть и в несколько измененном виде, в период НЭПа. Хотя частная торговля в СССР сохранилась, централизация сельского хозяйства и установление фиксированных государством цен на продукты необратимо изменили украинские рынки и ярмарки. Однако если свободный рынок и прекратил свое существование в юго-западных регионах советского государства, то литературный коммерческий пейзаж – топос, созданный писателями, о которых говорилось в этой книге, – оставался в начале советской эпохи важнейшим пространством коллективной памяти украинских, русских и еврейских авторов.