Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Русский мужик говорит о гривне или о семи грошах меди, старики и старухи размахивают руками или говорят сами с собою, иногда с довольно разительными жестами, но никто их не слушает и не смеется над ними, выключая только разве мальчишек в пестрядевых халатах, с пустыми штофами или готовыми сапогами в руках, бегущих молниями по Невскому проспекту [Гоголь 1937–1952,3: 11].

Слова, которыми здесь обозначаются деньги – гривны и гроши, – имеют украинское и польское происхождение; это провинциализмы, которые, как полагает рассказчик, могли бы показаться смешными, если бы украинские реалии не проникли уже так глубоко в жизнь имперской столицы[117]. Пестрядевые халаты мальчишек – это предметы провинциального быта, добравшиеся до Петербурга. Невский проспект, хоть он и является замощенной камнем улицей, обладает всеми характеристиками гигантской передвижной ярмарки[118]. С течением времени изменяется и состав прохожих: в полдень на Невский выходят гувернеры и гувернантки, а между двумя и тремя там появляются изысканные господа, чьи костюмы, профили и прически описываются набором восторженных прилагательных, с помощью которых торговцы обычно расхваливают свой товар: «Один показывает щегольской сюртук с лучшим бобром, другой – греческий прекрасный нос, третий несет превосходные бакенбарды…» [Гоголь 1937–1952,3:13]. Петербург Гоголя полон звуков и продуктов, которые мы встречаем и в «Сорочинской ярмарке». Совсем рядом с «чисто подметенными тротуарами» и «запахами гуляния» находятся лавки с рыбой, вишней и арбузами.

В гоголевском тексте предметы живут собственной жизнью, «словно бакенбарды, усы, талии, дамские рукава, улыбки и так далее прогуливаются по Невскому проспекту сами по себе» [Манн 2005:123]. Неодушевленные предметы буквально бросают вызов своим хозяевам, показывая, что и они тоже способны к духовному совершенствованию. Литературный критик и исследователь творчества Гоголя Ю. В. Манн, указывая на борьбу между христианским началом и материальным миром, справедливо замечает, что коммерческий пейзаж Гоголя – даже в Петербурге – является сценой, на которой повседневные феномены материального мира вторгаются в ноуменальный мир духа [Манн 2005: 124]. Однако Гоголь, хоть он и высмеивает дьячков с их земными прегрешениями едва ли не чаще, чем ростовщиков, постоянно обращается в мыслях к Богу.

В начале 1830-х годов далеко не одного Гоголя волновали такие темы, как деньги, география и идеи Просвещения. После войны с Наполеоном Россия пыталась восстановить контроль над собственной экономикой. В своем сочинении 1833 года Бестужев-Марлинский пишет о том, что рынок переполнен историческими сувенирами. По его мнению, в эпоху романтизма сама история стала товаром:

Она толкает вас локтями на прогулке, втирается между вами и дамой вашей в котильон. «Барин, барин! – кричит вам гостинодворский сиделец, – купите шапку-эриванку». «Не прикажете ли скроить вам сюртук по-варшавски?» – спрашивает портной. Скачет лошадь – это Веллингтон. Взглядываете на вывеску – Кутузов манит вас в гостиницу, возбуждая вместе народную гордость и аппетит. Берете щепотку табаку – он куплен с молотка после Карла X. Запечатываете письмо – сургуч императора Франца. Вонзаете вилку в сладкий пирог и – его имя Наполеон! [Бестужев-Марлинский 1958: 559–612][119].