Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

В 1820-е и 1830-е годы в петербургских литературных кругах много спорили о народности — национальном самосознании. Пушкин писал, что «народность в писателе есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками – для других оно или не существует, или даже может показаться пороком» [Пушкин 1977–1979, 7: 28]. Однако Гоголь, писавший по-русски с вкраплениями украинизмов – достаточно заметных, чтобы вызвать к себе интерес, но не слишком частых, чтобы представлять угрозу для литературного канона империи, – выгодно использовал эту моду на народность. В это время в Петербурге зародилась идея воспринимать Малороссию как специфическое, но в некотором роде идиллическое этническое дополнение к высокой великорусской культуре. Поэтому для Гоголя, желавшего преуспеть на ниве русской литературы, оказалось вполне естественным познакомить своих читателей со вкусом украинской культуры, которую он сам впитал с молоком матери. Гоголь позиционировал себя как актера / рассказчика на сельском представлении. Как пишет Ричард Грегг, в первые свои годы пребывания в Петербурге Гоголь подчеркивал свое украинское происхождение с помощью прически, основу которой составлял казацкий хохол (по мнению Грегга, созвучие этого слова и фамилии писателя было частью задуманного эффекта). Знаменитое шекспировское каре, с которым теперь ассоциируется Гоголь, появилось уже позднее[104].

Исследователи творчества писателя, сравнивая праздничную атмосферу «Вечеров…» и «Миргорода», действие которых происходит на Украине, и более мрачный тон последующих произведений Гоголя, объясняли эту разницу симпатиями автора ко всему украинскому. Гоголевский юг воспринимался как нечто более теплое, счастливое и целостное, чем русский север[105], как лучшая версия «бесцветной» Великороссии[106], как альтернатива колониалистской атмосфере царской России. «Русифицируя своих казаков, – пишет Эдита Бояновская, – Гоголь одновременно с этим украинизировал саму идею России. По мнению Гоголя, Украина, как колыбель и сокровищница славянской цивилизации, могла обратить Россию к ее славянским корням, став таким образом противоядием от излишнего сближения с Западом – столь вредного для едва только зародившейся национальной культуры» [Bojanowska2007:371]. Действительно, украинские мотивы в творчестве Гоголя очень важны, и многое говорит о его «двоедушии» и нелюбви к укоренившейся в Петербурге моде на западничество. Однако такой прямолинейный «национальный» подход к творчеству Гоголя не будет учитывать важнейший пласт этого творчества – иронию: гиперболический украинский пейзаж Гоголя представляет собой главным образом метафорический театр, и происходящее в нем действо выходит далеко за границы Российской империи.

Никогда не уделяя особого внимания исторической точности (и будучи, судя по всему, плохим историком), Гоголь с успехом для себя использовал культурную карту мира, существовавшую на тот момент в умах его читателей: карту, согласно которой Украина была территорией простоты и невинности, а Россия была испорчена цивилизацией и культурой европейского Просвещения[107]. В то время как Т. Г. Шевченко и Н. И. Костомаров боролись за языковую и географическую независимость Украины, Гоголь для разговора со своими читателями на метафорическом уровне использовал сложившуюся дихотомию, в которой сельская Украина символизировала чистоту славянской души, а склоняющиеся к Западу жители столицы империи – загнивающий материализм. Любя Украину, Гоголь при этом использовал ее идеализированный географический образ как метафору утраченной культурной невинности.

Гоголь пытался передать самобытность Украины настолько достоверно, насколько возможно, по крайней мере в качестве живописного фона для своих историй. В его «Книге всякой всячины» встречается множество слов, фактов и преданий, взятых из «Записок о Малороссии» Я. М. Марковича, «Малороссийской деревни» И. Г. Кулжинского и писем матери, в которых она описывала украинскую одежду – от наряда сельского священника до платья невесты. В письме от 30 апреля 1829 года Гоголь пишет матери:

В следующем письме я ожидаю от вас описания полного наряда сельского дьячка, от верхнего платья до самых сапогов, с по-именованием, как это все называлось у самых закоренелых, самых древних, самых наименее переменившихся малороссиян; равным образом названия платья, носимого нашими крестьянскими девками, до последней ленты [Гоголь 1937–1952,1: 501–502; 10: 141].