Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Активно протестовавший против использования евреями христианский символики Ан-ский во время Первой мировой войны занимался исследованиями, из которых становится ясно, какой именно смысл несли эти символы для еврейских писателей и художников. В передовице, опубликованной в «Haynt» (варшавской ежедневной газете на идише), Ан-ский совместно с И. Л. Передом и еще одним еврейским писателем Янкевом Динезоном обратился к евреям с призывом собирать материалы, относящиеся к войне. «Горе тому народу, – говорилось в этой статье, – чья история пишется руками чужаков и чьим писателям не остается ничего другого, как уже после всех событий сочинять поминальные песни и молитвы» [Ansky 1992: 109–110]. Те, кому удалось пережить погромы (особенно жители штетлов), видели в иконах и распятиях религиозные символы, которые христиане выставляли в окнах своих домов для защиты от разгоряченной толпы. Ан-ский приводит свидетельство одного солдата, который «в конце концов сошел с ума от всего пережитого им в Галиции»: всякий раз, когда в местечко входили русские войска, христиане выставляли в окнах иконы. Если икон в окнах не было, значит, дом был еврейским, и его можно было безнаказанно грабить [Ansky 2002: 8–9]. Таким образом, иконы, которые были для неевреев не только символом единства, но и защитой от физической расправы, однозначно ассоциировались с антисемитизмом.

Крест в сочетании с предметами еврейского культа, например со свитком Торы или с молитвенным покрывалом, вырывает эти предметы из обеих религиозных традиций и превращает их в обычные товары; получившаяся комбинация воплощает собой хаос. У Марка Шагала кресты, изображенные, как правило, рядом с еврейскими обрядовыми предметами или революционными символами, являются экспрессионистским воплощением страданий еврейского народа на перепутье новой эпохи. Ури Цви Гринберг, писавший и на идише, и на иврите, зашел так далеко, что в 1922 году напечатал свою поэму о крахе восточноевропейского еврейства «Uri Tsvi farn tseylem» («Ури Цви перед крестом») в форме креста[259].

Крест Гринберга, составленный целиком из еврейских букв, напоминает страницу из Талмуда, где в центре расположен текст Мишны и Гемары, а на полях – комментарии. Такое бросающееся в глаза сочетание формы и содержания приводит к тому, что читатель, еще не прочтя ни одного слова, сразу понимает замысел автора, соединившего еврейский текст с христианской символикой.

Сапог на голове

В распоряжении авангардиста помимо обычных всегда было еще два жанра. Во-первых, манифест, с помощью которого провозглашалось (как правило, с изрядной долей иронии) представление того или иного художественного направления об искусстве будущего. Во-вторых, массовое зрелище, которое лишало привычные жанры свойственной им эстетики и служило средством восхваления «уродливого» и «абсурдного». В еврейском экспрессионистском течении «Халястре» («Банда») нашлось место и для национализма Гринберга, и для все еще формирующейся революционной поэтики Маркиша. Маркиш также издавал журнал «Khalaystre», два номера которого вышли в 1922 и 1924 годах в Варшаве и Париже. Обложку парижского номера нарисовал Марк Шагал. По словам Беньямина Харшава, «идея о том, что поэзия должна порождать “хаотические”, а не складные и гармоничные стихи, витала в воздухе. Экспрессионисты считали, что это будет честно по отношению к реальной жизни». Харшав ссылается здесь на манифест, опубликованный Гринбергом в его варшавском журнале «Альбатрос», в котором тот писал: «Категорически необходимо писать такие стихи. Ужасающие. Хаотичные. Кровоточащие» [Harshav 1990: 180; Grinberg 1922: 4].

В первом выпуске «Альбатроса» также были напечатаны отрывки из написанной между 1919 и 1921 годами большой поэмы Маркиша «Veyland» («Земля горя»), в которой фигурировал похожий на Христа ребенок, оказавшийся в телеге с мертвыми телами. Хотя Маркиш и не призывает искать выход в сионизме, как Гринберг в «Королевстве креста» («In malkhes fun tseylem»), он безусловно проклинает этот пейзаж, насыщенный христианской и военной символикой. Вальсовый ритм этой поэмы напоминает о колыбельной, что явно связано с постоянно возникающим в тексте Маркиша образом убитого ребенка, которого везут в телеге по разоренному войной пейзажу. «И кто этот ребенок из телеги с мусором? / Кто его купил, и кто его убил?» («Un vu iz dos kindfunem mistikn vogn? Ver hot esgekoyft un ver hot es gekoylet?») [Shmeruk 1964: 407]. Само название поэмы, «Veyland», аллитерационно и силлабически намекает на слово Viglid, означающее «колыбельная». Нежная детская мелодика, вплетенная в порожденную войной эстетику «Халястры», производит особенно сильный эффект. Эти стихи Маркиша нельзя охарактеризовать иначе как ужасающие, хаотичные и кровоточащие.