Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Модернизм – в широком понимании этого слова – изменил отношение поэта к языку и к физической реальности. Если говорить конкретно об экспрессионизме, то он требовал от поэта переосмысления его субъективного восприятия времени и пространства, причем как эстетического, так и физического. Маркиш в своей статье 1922 года «Farbaygeyendik» («Проходя мимо») оценивает красоту с позиций релятивизма: «Сколько сердец – столько и идолов. Сколько глаз – столько и прекрасных вещей. Все они являются лучшими для тех, кто их воспринимает» («Vifil hertser – azoyfil opgeter. Vifil oygn – azoyfil sheynkaytn. Un ale zaynen di bestefar di, vosfiln zey») [Markish 1921: 7]. Говоря о том, как много ранее неизвестных средств описания имеется в распоряжении художника, Маркиш приводит в качестве иллюстрации такой образ, который по сути является пародией на его собственное творчество:

Лишенный шерсти пес, как тряпка, которая поджаривается на куче мусора, и кровавый закат, с которого черные тучи, как ученики Христа, – пьют тайный вечерний напиток.

A oysgekrakhener hunt vi a shmate, vos preglt zikh oyf a kupe mist, un a blutike shkie, fun velkher shvartse khmares, vi kristos talmidim – trinken a geheymen ovnt-trunk [Markish 1921: 8].

Искусство, согласно Маркишу, должно резонировать не с классическими представлениями о красоте, а с чем-то другим. Оно должно помогать наблюдателю или читателю воспринимать что-то во всей полноте и ценой тяжелых усилий. Это «что-то другое» перекликается с концепцией «остранения», предложенной критиком-формалистом и поэтом В. Б. Шкловским в 1917 году:

И вот для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием «остранения» вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия [Шкловский 1929: 13].

Слова, которые использует Маркиш в приведенном выше отрывке, были хорошо знакомы его читателям в 1922 году. Сочетание таких слов, как «shmate» (тряпка), «кире» (куча) и «khristos» (Христос), воссоздает хаотичный, фрагментированный и абсурдистский нарратив его собственных стихов. Рваные рубахи и мертвые тела, которые Маркиш помещает в перекрестье «голых линий» своих ранних стихов, продолжают соперничать между собой за внимание читателей.

Говорят, в письме украинского поэта Михайля Семенко к отцу были такие слова: «Когда я сделался футуристом, все на меня набросились. Это залог дальнейшего успеха»[263]. Маркиш создавал себе образ, не уступавший по части перформативности его современникам: Семенко, Маяковскому и даже Маринетти. Как писал Мойше Шульштейн, «в то время стихи Маркиша были синонимом бессвязности и даже бессмыслицы» («vi a shemdover fun unfarshtendlekhkayt un afilu umzinikayt»). Шульштейн упоминает далее о карикатуре на Маркиша, сделанной известным художником Харцке Голдшлогом, которая висела на стене Союза еврейских писателей в доме 13 по Тломацкой улице в Варшаве; поэт был изображен обутым в пару цилиндров, а «на копне его прекрасных волос» («afzayn sheyner vilder tshuprine») красовался сапог [Schulstein 1971: 274]. В карикатуре обыгрывались эти эксцентричные строчки Маркиша:

Пара черных цилиндров на моих ногах!А на голове сапог с красными шпорами!

А рог tsilindres shvartse oyf di fis!Un oyfn kop a shtivl mit a roytn shtern!

[Schulstein 1971: 274].