Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Делая местом действия пьесы базарную площадь, Перец противопоставляет друг другу два мира: материальный и духовный [Nowersztern 1992: 85]. Его указания к оформлению сцены включают в себя план площади, на которой стоят церковь, синагога и ратуша и куда выходят Синагогальная и Кладбищенская улицы. Перец населяет эту площадь странными героями и предметами: персонажами повседневной еврейской и христианской (в данном случае – католической) польской жизни, людьми, пребывающими на различных стадиях загробного существования, а также горгульями, статуями, жестяным петухом и церковным колоколом; у всего этого есть в спектакле своя важная роль. Еврейские и католические персонажи словно застряли друг против друга в патовой позиции в партии, в которой не может быть победителя[273]. Синагога разговаривает с церковью полным сарказма голосом нарратора: «Ты – будь большой! Будь яркой и сверкающей! Только убери свою тень с моего порога, потому что она вытягивает из меня душу» [Peretz 1971: 233]. Соединяя воедино различные голоса, Перец создает полифонию, свойственную как рыночному пейзажу, так и фрагментации – одному из самых популярных приемов европейского модернизма[274].

В коммерческом пейзаже Переца язык обретает новый смысл: на закате, когда наступает конец базарного дня, девушки поют детскую песенку, и тут из тени бесмедреш (молитвенного дома) на площадь выходит бадхен (тамада на еврейской свадьбе), который ищет потерянное слово: «Кажется, я потерял одно слово» («kh’hob epes a vortfargesen»). Он замечает, что «должно же быть слово для переделывания и перевертывания всего» [Peretz 1971: 242]. Не в силах найти слово, которое бы обладало достаточной силой для того, чтобы вызвать революцию или конец света, и проигнорировав предостережение проходящего мимо священника, бадхен захватывает власть над площадью, просвистев в дудку ночного сторожа. Тем самым он пробуждает от вечного сна души мертвых, заставляя их восстать из могил и присоединиться к нему на площади:

Все, что было мертво, будет жить…Будем здоровыми и сильными!Приходите на старый рынок, на старый рынок!Приходите, я буду командовать!

Alts, vos toyt un blaybt, es lebt…Gezunt zayn mir un shtark!Kumt tsum altn mark, tsum altn mark!Kumt, ikh vel komandirn!

[Peretz 1971: 258].

Чем ближе подходят мертвые к рыночной площади, тем больше обрывков псалмов и молитв всплывает в их памяти. Однако их воспоминания отрывочны, и священные тексты возвращаются к ним в виде фрагментов. Показывая жертв насилия, совершенного по религиозным и национальным причинам, Перец иронически вспоминает христианскую заповедь. Один из персонажей пьесы, Старый Мученик (видимо, жертва погромов 1903–1906 годов), следуя завету Иисуса (Мф. 5: 39), подставляет врагу обе щеки: «Сначала правую, потом левую. Как часы: тик-так, так-так». Времена меняются, но история повторяется. Один мертвец поет «Кол Нидрей»[275], другой отвечает ему ханукальной песнью. В пьесе Переца мученики выглядят комично, и их незавидная участь, включая потерю памяти и смысла существования, является еще одним свидетельством в пользу того, что надо выбирать жизнь, а не мистический духовный мир.

В конце пьесы наступает рассвет, и бадхен сообщает сторожу, что «ночью кто-то умер» («es iz bay nakht geshtorben ver») [Peretz 1971: 316]. Таким образом, все, что произошло на этом странном полуночном рынке, можно интерпретировать как смерть одного человека. По такой логике этим человеком оказывается Носон-пьяница (единственный персонаж, имеющий имя), чьи переживания и являются господствующим нарративом пьесы. Даже будучи живым, Носон находится в состоянии перманентного опьянения, балансируя на грани сознания: смерть мало что меняет как для него, так и для других апатичных героев пьесы[276]. Смерть Носона происходит во время его женитьбы на мертвой невесте. В этот щемящий миг воссоединения они подмечают происшедшие друг с другом перемены: его возраст и холод ее тела, его красное лицо и ее изгрызенную червями щеку. Идут приготовления к свадьбе – к долгожданному союзу двух любящих душ, а бадхен наконец-то должен выступить в своей привычной роли тамады. Действие заканчивается тем, что Носон выскальзывает из рук своей невесты и падает замертво. Как емко сформулирует впоследствии Исаак Башевис Зингер: «Мессия – это смерть. В этом все дело» [Singer 2007: 611].