«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг.

Ну почему так тоскливо и пусто на душе? От того ли, что еще свежи и не стерлись впечатления поездки в Москву или потому, что сейчас нахожусь не там, где надо, т. е. не на той должности. Хочется ехать. И должны мы ехать, но почему-то стоим в лесу, в землянках, а ведь мы теперь имеем право пожить, хотя две недели в населенном пункте. Мы завоевали это право в боях [цензура. – Н.П.]. Поищи в газетах «Красной Звезде» и в «Правде».

Много интересного ты найдешь о Героической армии, которая приняла на себя всю тяжесть главного удара немцев [цензура. – Н.П.]. И я могу сказать, что я воин-ветеран Отечественной войны, сражавшийся под знаменами с самого первого дня ее существования!

А на душе все же пусто и тоскливо: хочется опять в бой.

Айя, дорогая, поцелуй за меня Зайку.

Целую. Михаил.

29.04.1943 г., г. Купянск

Прибыл вчера.

Расписки сдал и пошел к себе. Дальше не поеду. Буду работать на старом месте на той же должности пока.

Прекрасно, чудесно, замечательно, отлично обстоят мои личные дела на сегодняшний день. Сейчас сижу в финотделе, жду зав. финотделом, оформляю высылку денег.

Здесь чувствую себя превосходно. Какая природа! Какая красота вокруг! Даже не вериться как-то, что я после долгих скитаний, наконец, могу сказать, что я отдыхаю в полном смысле этого слова.

Анапа, Сочи. Нет! Я себя чувствую сейчас лучше.

Получил сегодня 200 г масла на 2 дня, банку консервов и пр. Обо мне не беспокойтесь. За 20 лет я никогда так не блаженствовал, как сейчас. Забота кругом и начальства и подчиненных. Все было бы лучше, если бы не отец и мать, как они?

Пришлите Зайкину карточку немедленно.

Целую Вас.

01.05.1943 г.

Зоенька, дочурка дорогаяДля тебя пишу я эти строчки.И пишу, хотя тебя не знаю,Хочется нигде не ставить точки.Мама сохранит стихи на годы.Ну, а ты когда уж подрастешь,И когда окончатся войны невзгоды,Ты читать научишься – прочтешь.Тридцать мне дают, не глядя,Ну, а мне всего лишь двадцать первый,Потому, что был я в Сталинграде —Там изрядно потрепались нервы.Я пишу, а рядом бьют зенитки,Низко опустился самолет…Спросишь маму ты когда-нибудь про пытки,О которых не забудет наш народ.О войне, после ее конца,Думаю, что не забудут долго.Ты, конечно, своего отцаВспомнить посчитаешь своим долгом.Сможешь рассказать своим подругамПо двору и по учебе в школе,Что отец снарядами, как плугом,Вспахивал окопы, словно поле.Что отец твой истребитель танков,Что гвардейский он артиллерист,Что ему не раз бывало жаркоТам, где слышен пуль и бомбы свист.Что ему не раз бывало жутко,Но он трусом не был никогда!И порой казалось, что за суткиПробегали целые года.И когда над ним рвались снаряды,Танк немецкий бил прямой наводкой,Вспоминал он о своей отраде,Вынув карточку из-за борта пилотки.Ты меня ни разу не видала,Выросла в отсутствии моем.Слово «мама» первое сказала,«Папа» – в лексиконе нет твоем.Но тебя люблю, моя родная!Для тебя готов я все отдать.Я люблю тебя, хотя не знаюИ люблю, как любит тебя мать.

Михаил.

Б/д, 1943 г. Недавно писал Вам письмо о том, что очень жду Ваших писем. Теперь нетерпение утроилось. И опасение за Вас. Сегодня мне сказал радист, что поймал последние известия и слышал сообщение о налете на Москву! Черт возьми!

Я очень беспокоюсь за Зойку. Ведь ей это впервые. Как она реагирует? Право не знаю, что Вам посоветовать? Ведь у нас здесь совсем иначе обстоит дело.

Залез в ровик и глядишь оттуда на самолет и [цензура. – Н.П.].

А у Вас ночью темно, ничего не видно. Это очень неприятно. А где посадили ведущий самолет? Немедленно отвечайте.

Михаил.

14.06.1943 г. Здравствуй, Айка!