Любовь, граничащая с безумием

Кэтрин, видимо, отличалась от остальных невольников юным возрастом, свежим цветом лица и не совсем поношенной одеждой. Как девушка оказалась среди них? Уж точно не по своей воле. Сбегая из поместья, в котором родилась и работала все свои восемнадцать лет, она не учла, что далеко без бумаги, подтверждающей свободу, ей не уйти. Так и случилось. В первый же день после побега на пути Кэт повстречались торговцы людьми. Негодяи тут же заприметили девушку и не поверили ее рассказам о том, что она якобы гостила у сестры, а теперь возвращается домой. В ответ они потребовали назвать фамилию хозяина, которому та принадлежит, но девушка не могла этого сказать. И впрямь Кэтрин не знала, что ее больше пугает, – оказаться невольницей среди рабов или же в постели графа Даррелла. До недавнего времени девушка прислуживала в поместье, не гнушаясь тяжелой работы. Но все изменилось, когда граф обратил на нее внимание. Да, старый кобель не упускал возможности увлечь в свою постель очередную молоденькую горничную, и об этом знали все. Впервые Кэт услышала о пристрастиях хозяина от матери в тот же момент, когда узнала, что он – ее отец. Мама девушки открыла страшную тайну, лишь находясь на смертном одре, строго наказав ни одной живой душе не рассказывать об этом. Граф не только не любил детей, но и не удосужился обзавестись наследниками с покойной женой. И в придачу жестоко истреблял внебрачных. Стоило ему заподозрить, что одна из его любовниц беременна, он тут же отправлял ее к повитухам. А некоторые, зная об отсутствии наследника, пытались навязать ему своих чад в надежде на лучшую жизнь. Только Даррелл заявлял, что ублюдки ему не нужны, и с детьми странным образом случались несчастья. Матери Кэтрин удалось чудом уберечь дитя. Женщина до последнего скрывала о своей беременности, а затем придумала легенду о том, что «понесла» от кузнеца из соседней деревни. Она не претендовала на титул и наследство, хотела лишь, чтоб дочь жила. Но девочка росла и становилась на редкость красивой, что было некстати рядом с похотливым господином. Как и подозревала мать, граф обратил внимание на Кэтрин, только матери уже не было на белом свете. Да если и была бы, вряд ли смогла защитить бедную дочь. С того дня девушка только и думала о том, как избежать домогательств отца. И это ей удавалось до тех пор, пока Дарреллу не надоели игры. Одним осенним вечером он приказал Кэтрин незамедлительно явиться в его покои. И она не могла не подчиниться, зная, что за непослушанием последует жестокое наказание.

Кэт прекрасно помнила, как тогда граф разорвал лиф ее платья, пыхтя от нетерпения. Опуская веки, она все еще видела его черные глаза, сверкающие похотью. И тогда, в отчаянии, с ее уст чуть не сорвалось: «Пустите, я ваша дочь». Чудом ей удалось умолчать, до крови прикусив язык, а в голове эхом звучал голос матери: «Он никогда не должен знать, кем ты ему приходишься. Поклянись, дочка». Она поклялась, не зная, каким тяжелым грузом станет для нее эта тайна. И в один момент, не смея ее раскрыть, Кэтрин подпишет себе смертный приговор.

Вырываясь из объятий Даррелла, Кэт схватила попавшуюся под руки вазу и со всего размаха ударила его по голове. Он осел, но отключился не сразу, по виску покатилась тоненькая струйка крови. Метнув на девушку свирепый взгляд, мужчина прорычал:

– Я убью тебя, сука.

Тем же вечером Кэтрин бежала без оглядки. Страх, что граф в любую секунду придет в себя, не позволил задержаться, даже чтобы взять вещи.

Девушка никогда не покидала пределов поместья, лишь изредка ходила в деревню неподалеку. Она не знала, какая жизнь протекает за пределами дома, не понимала, какие трудности ее ждут. Продрогшая, она бродила всю ночь по темному лесу, сходя с ума от страха и слыша вой волков. И лишь к утру смогла найти тропу, но и здесь Кэтрин поджидали неприятности.

– Идем, – небрежно бросила пожилая дама и, больше не глядя на девушку, прошествовала сквозь расступающуюся толпу. Кэт последовала за новой госпожой, мысленно гадая, что ее ждет. Она озиралась по сторонам, ища лазейку, но народ провожал их внимательными взглядами.

Дама гордой походкой направлялась к карете, на двери которой красовался герб. Кэтрин, немного отстав, следовала за ней, подавляя желание разрыдаться. Девушка за последние сутки так размечталась о свободе, что даже чувствовала, как у нее за спиной выросли крылья. А теперь эта свобода на тех же крыльях упорхала далеко-далеко.

Слуга открыл дверцу кареты и, согнувшись в неуклюжем поклоне, протянул руку пожилой женщине со словами:

– Ваша светлость.