Люди государевы

— То твои уста ересь никонианскую изрыгают! — воскликнул Немчинов. — Все книги церковные попортили, вокруг купели церковных крещений не по солнцу, но против солнца ходишь, латынским четвероконечным крестом просвиры печатаешь, «аллилуя» в молитвослове церковном во Псалмах троекратно глаголешь, до Никона же испокон дважды глаголемо было, в знамении крестном троеперстной антихристовой печатью креститься велишь! А ныне и вовсе безымянному наследнику присягать заставляете, а оный безымянный — антихрист есть! Лучше в огне сгорим, антихристу присягать не станем! Пред Богом души свои сохраним…

— О безумные! — прервал его протопоп. — Пошто, глупые, от плоти своея возмечтали о Бозе. Разе бедство и болезни ваши Богу сами собою приятны есть? О треокаянные безумцы, Бог наш не мучитель есть, но отец щедрот и Бог всякие утехи! Выйдите за врата, зане, кто себя погубит, вечной муки не избежит! Христом Богом заклинаю вас и указую яко пастырь овцам заблудшим путь к спасению истинный! Выходите!

— Слушай, отец, — решительно прокричал Немчинов, — и скажи полковнику, что без милостивого указу не выйдем!

— Скорблю и за грехи ваши молюсь пред господом всемилостивейшим, — перекрестил протопоп ворота и пошел к пикету, где его ждал полковник Батасов с офицерами.

Вдруг кто-то спрыгнул с заплота и, размахивая руками, закричал:

— Я выщела, я выщела… Не стирляй! Не стирляй!..

— Никак калмык твой. Иван Гаврилыч, — сказал Иван Падуша и взялся за ружье.

— Не надо! — остановил его Немчинов. Я сказывал, кажный может выйти. Вольному воля… Тем паче он… Кроме дозорных, все отошли от заплота. Из амбара выбежал встревоженный Федор Терехов.

— Беда. Иван Гаврилыч, кто-то хлеб спортил!..

— Как спортил?!

— Пошел я в амбар, чтобы мешок с мукой принести, дабы хлеб испечь седня, а там скверна…

Немчинов в окружении десятка казаков вошел в амбар, где хранилась мука. В нос ударил неприятный запах. Приглядевшись, все увидели, что больше половины из десяти мешков рассыпано но полу и смешано с жижей из отхожего места.

— Иван Гаврилыч, что же это? Ведь это он, Димка-калмык. Зря ты мне не дал его пристрелить… Гад, гад ведь под самое больное место ударил…

Немчинов помолчал, затем глухо сказал:

— Кто такой? — спросил полковник Батасов запыхавшегося беглеца. Тот, тяжело дыша, крутил руками, силясь сказать, но только помычал невразумительно.

— Полковника Немчинова человек, калмык Дмитрий, — пояснил протопоп Алексей, — крестник евонный.

— Пошто вышел? — обратился к калмыку Батасов.

— Моя к присяге пойдет… Моя царь-бачка любит… Хозяин царь не любит… Старик Серьга учил его… Яман старик…

— Что за старик?

— Отца Серьга зовут, урман ушла… Они с Васька Исецки учили казаки на присягу не ходить… Моя все слышала…

— Ладно, сколь их там сидит? — кивнул Батасов на дом. — Э, знаю… э… сказать не умею. Дай, дай, — тронул он шпагу Батасова.

— Зачем? — удивился Батасов. — Писать буду…

Батасов вынул шпагу из ножен, подал калмыку. Тот взял ее двумя руками и написал на пыльной дороге число.

— Шестьдесят девять?

— Шесть-девять, шесть-девять, — обрадованно закивал перебежчик.

— Порох есть?

— Есть, есть… Пять бочка в погреб…

— Много ли провианту имеется?

Калмык непонимающе заморгал глазами.

— Ну, еды много? Рыбы, хлеба…

— Казаки много, есть мало… Моя мука их спортил, есть совсем мало… Скоро выходить надо… Жрать нет… Мука моя спортил…

Угодливо щурясь лисьей улыбкой, калмык сбивчиво рассказал о том, что он сделал с мукой, пока все слушали увещевания протопопа.

— От степняк хитрозадый, придумал! — удивленно протянул капитан Ступин и похлопал Дмитрия по плечу.

— Молодец, молодец!

— Возьми-ка, капитан, этого молодца да сведи за караул, покуда все это дело не решилось, — сказал Батасов. — Черт знает, что у него на уме, может, подослали…

— Моя не нада тюрьма… не нада, — испуганно поднял руки калмык Дмитрий.

— Пойдем, пойдем, — подтолкнул его капитан Ступин.

— Не нада тюрьма!.. Моя тибя хорошо сделал… — упал он на колени.

— Иван Титович, отдай-ка его мне… Сгодится. Нюх у него лисий, много отпорщиков сыскать может…

Верещагин в последние дни старался быть возле полковника и, пряча досаду, что по делу, которое он начал, выпало не ему быть главным, старался пред полковником и оказался незаменимым помощником в сыске подписавшихся под письмом.

— Ладно, бери, да гляди, чтоб не уте»…

— От меня не уйдет, — сказал Верещагин и кивнул калмыку: — Пойдем…

Когда свернули в улочку, ведущую к канцелярии земских дел, Верещагин сурово сказал:

— Ну! Руки целуй, рожа калмыцкая, от цепи избавил… Все ли рассказал полковнику, что в доме вора Немчинова было… Можа, еще что вспомнишь?..

Увидев вышедшего из канцелярии Анику Переплетчикова, калмык обрадонанно зашептал:

— Судья-бачка, Степка жена полковника уводил…

— Слышь! Пацан твой к засевшим изменникам лазит, — сказал Верещагин. — Гляди у меня!..

— Приструню, Ларивон Степаныч, приструню… Совсем от рук отбился стервец…