Люди государевы

— Хватают… Шлеп-нога, сучка, с Верещагиным из кожи лезут. Кабы я был о ту пору в городе, тоже бы подписался, постоял бы за веру истинную! К отцу Сергию бы уйти, да разе ныне уйдешь? На всех дорогах конные татары рыщут… По земляному городу солдаты стоят. Всех, кто без бумаги рукой полковника Батасова, хватают…

В горницу вбежала Дашутка и не стесняясь кинулась в объятия Василия Кропотова. Архипов отвернулся и, выглядывая в окно, проговорил:

— Ишь, сколь их понагнали, будто мураши, снуют!..

Едва свет из оконца, где работал Василий Казачихин, делался таким, что можно было различать полутона красок, брался снова за личное письмо на своей иконе. Душа его радовалась. После встречи с Дашуткой он работал споро, и даже то, что их дом окружен солдатами, мало его трогало.

В этот день еще раз проверил, так ли вышло вохрение лика, которое он вершил плавью, и остался доводит: переходы из одной силы тона к другой были незаметны, и взгляд радовался прозрачности охры. Уже были нанесены рефтью и глаза, и брови, и сажевый ирис зрачков внимательно-напряженно вперялся с доски, казалось, прямо в душу Василия, повергая в смятение своей знакомостью и недосягаемой отдаленностью.

Осталось сделать совсем немного: подкрасить губы, нанести оживки на кончик носа, на подбородок, на прядки волос, тронуть белилами кончики пальцев, придерживавших младенца.

Занятый работой, Василий не обратил внимание на крики во дворе, гомон в горнице, и лишь когда вошел из сеней к нему в черную часть избы отец, он отложил кисти, вытер руки о фартук и взял протянутую отцом бумагу.

— Капитан ихний принес, сказывает, что в сей бумаге писано, что обид нам никаких учинено не будет… Прочитай, ты ить один средь нас грамотной…

Пока Василий внимательно читал, вошли еще несколько казаков, сидевших в их доме.

— Не врет офицер, написано, чтоб тесноты отпорщикам не чинить и вызвать полковника Немчинова в Тобольск для разговору, — сказал Василий, возвращая фальшивую инструкцию отцу.

— Ишь, для разговору… Для какого разговору?

— О том не писано.

— То-то что не писано! Эх, кабы знать, что Иван Гаврилыч решил.

— Офицер сказал, что-де Ванька Падуша вышел и в дом свой ушел, — сказал Егор Гладской.

— Схожу к нему, узнаю, что к чему, — сказал Иван Казачихин.

Через час он вернулся, и после недолгих раздумий отпорщики разошлись по своим домам.

Глава 32

За ночь все было приготовлено на случай предстоящего штурма. За соседним ко двору Немчинова домом стояли на телегах бочки с водой, а солдаты заняли все дома вокруг двора Немчинова. Только дом Падуши не трогали. Батасов отложил штурм, когда услышал от Падуши, что отпорщики будут думать до утра.

А во дворе Немчинова не спали всю ночь, и к утру каждый решил, что делать.

Большинство надумали выходить. С полковником Немчиновым оставалось восемнадцать человек. Когда к воротам подошел поручик Маремьянов, с остающимися стали прощаться.

— Прости, Иван Гаврилыч, помоги те господь… Прощай, не держи обиды, — приговорил сотник Борис Седельников..

— Прощай, Борис Васильич! Обиды у меня ни на кого нет. Бог всем судья, — сказал Немчинов, и они, троекратно обнялись. — Спаси вас Христос!

Следом подошли сотник Петр Шатов, Иван Жаденов, Федор Терехов.

— Приготовил порох? — спросил Немчинов вышедшего во двор Андрея Ершова, тоже решившего жечься.

— Приготовил…

В это время раздался стук в ворота. Пришел присланный Батасовым поручик Маремьянов.

— Что, казачки, порешили?

— Порешили выходить…

— Вот то верно! Государь милостив!.. Открывайте ворота и выходите. Все, у кого какое оружие есть, у ворот бросать…

Казаки убрали дрова, которыми были завалены ворота, стали выходить. — Так, давай, давай по одному! Ружья оставляй!..

Полковник Немчинов вошел в горницу, где собрались все, решившие гореть. Ершов запер двери, Яков Заливин запалил берестяной факел, подал Немчинову и проговорил:

— Спаси, Христос!..

Немчинов перекрестился на икону Спаса и шагнул за печь, к лестнице, ведущей в подклеть. Казаки запели:

— Владычице, приими молитвы раб своих и избави нас от всякие нужды и печали…

Немчинов остановился на первой ступеньке и, не в силах сделать ни шагу, бросил факел вниз. Тут же страшная сила ударила горячей волной и выбросила в горницу…

— Сорок семь, сорок восемь, — считал поручик Маремьянов, веселый и довольный, будто ему удалось уговорить отпорщиков выйти, — сорок девять…

Он поднял палец, чтобы посчитать следующего, но со двора никто больше не вышел.

— Где остальные?.. Где полковник?.. — встревоженно закричал он и выхватил шпагу.

В это время раздался взрыв. Дом содрогнулся, будто приподнялся слегка, и в следующий миг угол сруби разошелся, и изнутри полыхнул огонь. Крыша наклонилась и осела на полуразрушенную стену. Сначала казалось, что огонь выплеснулся весь, и из-под развороченных бревен шел только дым да витал в воздухе, оседая, сухой мох и клочья пакли. Но почти тут же появились языки пламени, и огонь, набирая силу, потянулся к близкой теперь уже крыше.