Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней

Риторика соперничества США и Японии в 1989 г. становилась все жестче – как раз в то время, когда конкуренция США и СССР сошла на нет. Было очевидно, что США и Япония в «холодной войне» стояли на одной стороне. Обе страны были демократиями. Тогда почему же они не могли быть обе победительницами? Отчасти ответ в том, что демократиям нужны враги, а потому они заполняют вакуум каждый раз, когда он образуется: демократия, побеждающая в идеологической борьбе своего основного конкурента, создает вакансию. Но в то же время это объяснялось культурной (да и, по сути дела, расовой) антипатией, которую «холодная война» подавляла, но не смогла полностью вытравить. Из-за «инаковости» Японии ее успех казался Западу угрозой, а японская «вежливость» не помогла развеять эти страхи – она лишь закрепляла впечатление, что на глазах у всего мира происходит нечто совершенно непонятное. Глобальное влияние Японии, как указал Фэллоус, ничуть не мешало изолированности, внутренне присущей японскому характеру. Миллионы японцев ездили в другие страны, но всегда «хорошо организованными и сугубо обособленными группами», отрезанными от благ внешнего влияния[71]. Они были повсюду, но в то же время нигде. Но Фэллоус интересовался и тем, почему этих японских туристов не было больше – 10 млн – это все равно менее 10 % общей численности населения. Сравнение же с другими демократиями было не в пользу Японии, поскольку в них за границу ездили гораздо больше людей (даже число американцев, известных домоседов, съездивших в 1989 г. за рубеж, составило 15 %). Это было похоже на старую шутку Вуди Аллена: «Здесь такая ужасная еда» – «Да, и такие маленькие порции».

У недоверия Запада к Японии была и другая причина: растущее подозрение, что Япония на самом деле не была демократией. Хотя в стране часто менялись высокопоставленные чиновники, почти весь послевоенный период власть оставалась в руках одной и той же партии (несмотря на некоторые изменения в ее названии). За 40 лет либералы ни разу не проиграли выборы. Если проверкой демократии является мирная передача власти, когда избиратели принимают решение, что пришло время для перемен, Япония никогда такой проверки не проходила. Японская политика была построена в действительности на кликах, корпорациях, и внешнему наблюдателю она казалась непроницаемой. Главные решения принимали элиты, отбиравшие себя сами, иногда враждовавшие между собой, но, по-видимому, неподвластные демократическому контролю. Говоря словами одного комментатора, японские политики поднимались и падали «на зыбучем песке фракционной политики, но не силой народного голосования или мандата» [Emmott, 1989, р. 204]. Премьер-министры приходили и уходили, часто они были вынуждены покидать свой пост из-за скандалов. Однако власть оставалась в руках одних и тех же людей. Япония стала темой одного граффити с жалобой на демократию, популярного в 1970-х годах: не важно, за кого вы голосуете, правительство все равно пролезет.

У японского государства было множество переплетающихся связей с крупным бизнесом, причем японская экономика жестко регулировалась. Крупные игроки получали государственную поддержку и даже защиту. Такую структуру стали называть «азиатским капитализмом». Не все успешные капиталистические государства Азии были демократическими: Южная Корея была демократией время от времени; Сингапур был мягкой, но совершенно однозначной автократией. В Японии же казалось, что внешние формы демократической жизни – выборы, верховенство права, критическая пресса – скрывают подлинную реальность. Демократия представлялась поверхностной чертой японской жизни – формальной, детально разработанной и при этом пустой. Под этой поверхностью шли более мощные и с западной точки зрения более чужеродные процессы.