Магда Нахман. Художник в изгнании

Они жили в дешевых пансионах, гостиницах, меблированных комнатах и квартирах или, в некоторых редких случаях, на роскошных виллах в Тиргартене и Грюневальде. Но русские беженцы ни в коем случае не были скромной, напуганной толпой, которая дрожала и трепетала во враждебной обстановке. Казалось, что они захватили Берлин и превратили его в русский лагерь… Центр Западного Берлина, от Виттенбергской площади, мимо Гедехтнискирхе и вниз по Курфюрстендамму, казалось, сдался русским[375].

Русские газеты, русские книжные издательства, русские театры и художественные галереи, русские рестораны и магазины множились и конкурировали друг с другом. Вот как видит Берлин в начале 1920-х герой романа Владимира Набокова «Подвиг»:

пожалуй самым неожиданным в этом новом, широко расползавшемся Берлине, <… > была та развязная, громкоголосая Россия, которая тараторила повсюду – в трамваях, на углах, в магазинах, на балконах домов[376].

К моменту прибытия Магды и ее мужа в Берлин русские беженцы составляли около двадцати процентов жителей двухмиллионного города. Берлин привлекал своей сравнительной близостью к России, низкой стоимостью жизни и относительной легкостью, с которой можно было получить немецкую въездную визу и вид на жительство. К тому же Ачария и раньше жил в Берлине – во времена своего сотрудничества с немцами. Тогда он получал финансовую поддержку от правительства Германии. У него остались там связи среди индийских политических эмигрантов и немецких коллег.

Десять лет назад в 1911 году, когда ее младший брат Вальтер был болен и думал о поездке в Германию для лечения, Магда писала Юлии: «Знаешь, что брат хочет в Карлсруэ, и маме хочется со мной и с ним туда поехать на несколько лет. Но куда мне российско-петербургскому растению жить столь долго в европейских краях?»[377]

С 1911 года многое изменилось: революция, Гражданская война, голод, невозможность оставаться художником разрушили всякую надежду даже на подобие той жизни в России, к которой Магда себя готовила. Она больше не задавалась вопросом, сможет ли она жить за границей. Что касается Ачарии, то в своем письме к Игорю Рейснеру он писал, что ему повезло – не так-то просто было сбежать от большевиков – и что ничто не заставит его снова ступить на советскую землю.

Решение Магды резко поменять свою жизнь, покинуть Россию, обречь себя на неизвестное будущее было в ее характере. Когда обстоятельства делались невыносимыми, Магда – обычно спокойная, терпеливая и чуткая – становилась стремительной и непреклонной, и вместо того, чтобы приспособиться к неприемлемым условиям, решительно от них уходила. Так было летом 1917 года после разрыва с Грифцовым, когда она уехала в Бахчисарай. Так было весной 1919-го, когда она уехала из Москвы в Иваново-Вознесенск из-за невыносимых отношений в коммунальной квартире. И так было теперь после ее испытаний в деревне во время Гражданской войны и невозможности оставаться художником даже после возвращения в Москву. Юлия осуждала склонность Магды сломя голову убегать от трудных ситуаций. В одном из своих менее благосклонных писем в 1919 году она писала об этом Магде:

…ты иногда точно нарочно делаешь себе же хуже, как напр<имер> было с этой поездкой в Иваново-Вознесенск, такой очевидно ненужной. <…> Конечно, остаться навеки конторщицей ты можешь только при особенно сильном напоре этого упрямства во вред себе, о кот<ором> я только что говорила[378].

Возмущение Юлии кажется мне несправедливо резким. По собственному признанию Магды, ее решение покинуть Москву в 1919 году было необдуманным. И все же это было в высшей степени разумно, если принять во внимание тяжелые условия жизни. Вряд ли было бы лучше, если бы она осталась в квартире в Мерзляковском.