Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Еще одним элементом коммунитас, проявлявшимся в этом кружке, было противостояние иерархии, и оно тоже более всего ассоциировалось с самим Волошиным. Эта грань особенно ценилась детьми. Если Константин Поливанов мимоходом отметил восторг, охвативший его при виде знаменитого Андрея Белого, купающегося в море наравне со всеми, то другая юная особа, Надежда Рыкова, с удовольствием написала о проходившем с Белым на равных словесном поединке. Испытывая благоговение перед «московско-ленинградскими “высокоинтеллигентными верхами”», собравшимися на даче Волошина в 1924 году, Рыкова отметила, что «и “верхи”, и “низы” – одинаково гуляли, купались, загорали (даже обгорали), а по вечерам предавались духовным наслаждениям, выражавшимся в том, что кто-нибудь читал стихи (свои, конечно), а за ужином и после него заводились беседы и рассказы» [Рыкова 1990: 514]. В один из таких вечеров она оказалась втянута в спор с Андреем Белым по поводу относительных достоинств русского и западного искусства.

Крик стоял ужасный. Андрея Белого вывести из себя ничего не стоило. Дошло до того, что он сделал тактическую ошибку и принялся орать: «Девчонка! Доживите до моих лет, тогда будете разговаривать!» Этим тотчас же воспользовались две мои приятельницы, еще более юные, чем я, и к тому же принципиальные противницы всяких авторитетов, и тоже подняли крик: «У! Аргументы от возраста! Последнее дело! Позор!» [там же: 516].

И тут вмешался сам Волошин, решительно поддержав их эгалитарный настрой. Как рассказывает Рыкова: «Максимилиан Александрович отнесся ко всему так, словно спор шел между вполне равными сторонами. Как легко было ему высмеять меня (и даже необидно высмеять), а он начал лить свой елей обычным способом и на Белого, и на меня, и вскоре мы затихли» [там же: 516]. Не говоря о том, что это возвращает нас к теме Волошина – миротворца и защитника женщин и детей, мы вновь видим здесь отсылку к одной из ценностей коммунитас, воплощенную в его легендарной личности.

Судя по различным отзывам, Волошин действительно относился к большинству людей с равным и явным уважением и вниманием, что, по-видимому, производило глубокое впечатление. Авторы мемуаров неоднократно упоминают о его приятных манерах, чрезвычайной вежливости, доброте и одинаковом, явно дружеском внимании, с которым он относился ко всем – и к «низам», и к «верхам». Один молодой человек рассказывает, как в составе группы крестьян и других путешественников из низших слоев общества побывал в доме Волошина на экскурсии, во время которой тот продемонстрировал глубокое внимание и вежливость и к нему, и к остальным скромным посетителям, несмотря на их застенчивость, абсолютное молчание и, видимо, невежественность [Смирнов 1990:547–550][223]. Элемент отношений «Я-Ты» также просматривается в описаниях внимательного отношения Волошина к другим. Например, в 1945 году А. П. Остроумова-Лебедева, художница, часто бывавшая в Коктебеле в 1920-е годы, писала:

Максимилиан Александрович к каждому подходил с ласковым внимательным словом. Он умел вызвать на поверхность то самое хорошее и ценное, что иногда глубоко таится в человеке. <…> Волошин был центром, куда все тянулись. Он умел все принять и все понять. <…> Был тонким и глубоким психологом. С кем бы ни встречался, он всегда находил те слова, те мысли, которые позволяли ему ближе подойти к собеседнику и вызвать его на долгую беседу, в конце которой они оказывались, неожиданно для себя, близкими друзьями [Остроумова-Лебедева 1990: 519–520].

У Рыковой мы читаем: