Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Бедствия и хаос советской жизни этого периода отразились и на жизни Волошина. Если с одной стороны на него наседали те, кто хотел захватить его дом, то с другой стороны ему пришлось бороться за причитающийся ему хлебный паек. Такое впечатление, что в его архиве не счесть числа документам, имеющим отношение к этой проблеме: он писал в одну организацию за другой – в Феодосию, в Симферополь и даже в Москву, прося помощи в получении полагающегося ему хлебного пайка, в котором ему неоднократно отказывал местный хлебный кооператив. Можно представить себе сцены, разыгрывавшиеся за прилавками этого учреждения; в какой-то момент у Волошина физически отобрали продовольственную карточку. Как правило, он получал поддержку от людей, которым писал, но, как и в случае с его обращением в КрымЦИК за помощью для своих домочадцев, это могло вызвать еще большее недовольство местных жителей. Однажды он получил яростную записку от местного начальника по поводу его успешного обращения за помощью к сторонней и высшей властной инстанции, из которой следовало, что Волошин напрасно писали в РИК, что это было некрасиво с его стороны и что не было необходимости ставить вопрос таким образом[227]. Документы, свидетельствующие об этой борьбе, относятся к началу 1929–1931 году.

В этот период политической турбулентности у Волошина возникли проблемы и на уровне отношений с государством. В Москве и Ленинграде литературные баталии «культурной революции» приобретали все более резкий и угрожающий характер, и Волошин, всегда тесно ассоциировавшийся со своим модернистским прошлым, вполне мог оказаться в опасности. Несмотря на выход в свет в 1919 году сборника «Демоны глухонемые» и несколько выставок его пейзажей, в советский период его работы публиковались редко и подвергались неистовым нападкам со стороны пользовавшейся поддержкой партии литературной группы РАПП. Положение ухудшилось до такой степени, что, когда в 1929 году он остро нуждался в деньгах и занимал их у более состоятельных друзей, чтобы вернуть долги более бедным, он позволил собрать для себя деньги, но с ходу отклонил предложение опубликовать призыв о финансовой помощи в газетах, так как не хотел привлекать к себе внимание врагов:

…меня уже приучили к тому, что всяческое печатное упоминание моего имени влечет за собою немедленные ушаты помоев, выливаемых на мою голову. И в данном случая я боюсь не только за свою «репутацию», но за существование моего «приюта для писателей и художников», если вести о нем дойдут до прессы [Волошин 2003–2015, 13, II: 93].

То, что жизнь Волошина становилась все более неуютной, не было случайностью: в то самое время в Москве начал стремительно терять власть и положение его самый влиятельный и высокопоставленный покровитель, Луначарский. В 1928 году, вскоре после печально известного Шахтинского показательного процесса, Луначарский был обвинен в «культурном правоцентризме», что по сути было равнозначно обвинению в антисталинизме [Fitzpatrick 1984: 15]. В тот год с апреля по июль велись разговоры о выводе высших технических школ из-под подчинения Наркомпросу; кроме того, летом того же года начальник управления технического образования Наркомпроса был вынужден оставить свой пост и, что было зловещим предзнаменованием, его заменил человек, только что председательствовавший на судебном процессе по Шахтинскому делу. В 1929 году Луначарский лишился поста народного комиссара, его властные полномочия сошли на нет, и в 1933 году он был назначен послом в Испанию.