Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

…лошадки бегут по шоссе, пейзаж ярчает, просыпается из дали в близь, вспыхивает тенями, пластами света. Горы начинают кидать от себя тень, становятся частью дня, моей настоящей здесь жизни… <…> А навстречу – синева моря, побеждая помехи садов, невысоких и редких, где сверкают в солнце распахнутые окна домов! Проселочная дорога дрожит и прыгает под колесами, мелькают плетни; слева, далеко, образуя левый край бухты, гряда низких пепельно-желтых холмов. <…> Что-то снимает с души тяжесть… [там же: 618].

А потом извозчик неожиданно объявил: «Волошина дача? Приехали!» Ошеломленная и замешкавшаяся со своим багажом, Анастасия вышла у дачи, где к ней с распростертыми объятиями подлетели две фигуры. Первой из них была Марина, которая приехала на несколько недель раньше Анастасии, а вторая – это был мужчина – произвела на нее сильное впечатление: «Он стоял и так глубоко улыбался – как не умеют улыбаться люди. Молчал, голову набок: смотрел и радовался. Все понимал… – и я поняла, почему, еще подъезжая к его дому, я сбросила с плеч тяжесть: в этом доме жил… добрый дух…» [там же: 618–619]. Этот «добрый дух», о котором так восторженно отзывалась Цветаева, вовсе не был бесплотным. Вернее сказать, это был старательный и трудолюбивый Волошин, который летом 1911 года начал всерьез заниматься созданием своего кружка. Для этого в его распоряжении был целый ряд ресурсов и талантов, которыми предстояло распорядиться как следует. Прежде всего речь шла о глубоком понимании антиструктурной коммунитас, единстве в сопротивлении традиционным иерархиям модернизма и, возможно, некоторым аспектам самой интеллигентской культуры, которые он привнес в создание кружка, начинавшегося с небольшой группы довольно буйных, трудных юнцов. Смысл существования этому кружку придавал сам лидер коммунитас, вдохновенный и вдохновляющий. Именно на это могучее и в некотором роде загадочное чувство смысла ссылалась впоследствии Марина Цветаева, когда писала: «…мы, попадая в его орбиту, неизменно попадали в его закон. Макс сам был планета. И мы, крутившиеся вокруг него, в каком-то другом, большем круге, крутились совместно с ним вокруг светила, которого мы не знали» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 191]. Обстановка была исполнена благоговения и восторженности, и Волошин постоянно усиливал это ее качество своей привычной восприимчивостью к метафоре, маскараду и театральности. Посредством необременительных опытов с маской и идентичностью он продолжал укреплять свою репутацию в некотором роде бунтаря, утверждая себя теперь в качестве строителя сообщества, не признающего традицию и иерархию.

Однако он располагал и другими ресурсами и талантами. Одним из таких ресурсов был сам Коктебель: для российской городской образованной элиты – далекое и экзотическое место, к счастью (с их точки зрения), находящееся под надежным крылом Российской империи. Расположенный на черноморском побережье Крыма, царства мириад древних цивилизаций и мифов, Коктебель с его желтыми холмами и ароматными колючими кустарниками, сверкающими под солнцем ленивыми водами Черного моря и эффектными скалами одним своим видом производил неизгладимое впечатление на приехавших с севера гостей. Менее чем в миле от дома Волошина, в море у прибрежных скал, находилась созданная самим морем и встающая из него арка – ворота, через которые, как говорили, Орфей пытался вывести Эвридику из Аида. В менее давние времена окрестности Коктебеля были заселены булгарами и крымскими татарами, потомками азиатских племен, существовавших во времена Древней Руси. Своими платьями и шароварами из струящихся тканей, не говоря уже о прискорбном булгарском обычае воровать лошадей, они значительно усиливали магическую притягательность этого места для тех, кого привлекала русская разновидность ориентализма. Сам Коктебель был бывшим булгарским селом, которое в течение предыдущих десятилетий было постепенно освоено русскими, искавшими новые места для отдыха.