Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Хотя Макс и Елена Оттобальдовна, безусловно, были близки на протяжении всей юности Макса, их отношения не были равноправными. Несомненно, свою роль в этом сыграли иногда жесткое отношение матери к сыну, а также ограничения, накладываемые этикетом. На протяжении всего своего детства и ранней молодости Волошин вежливо обращался к матери на «вы». Однако вскоре после того, как в начале 1907 года Елена Оттобальдовна стала свидетельницей унизительного (с точки зрения Волошина) похищения Ивановым его жены, в обращении к ней Волошин перешел на более дружеское «ты»[112]. Неясно, кто был инициатором такого перехода; для историка единственным четким свидетельством о том, что он произошел, являются письма Волошина матери, но похоже, что это ознаменовало начало нового этапа в их отношениях.

Очередной намек на произошедшую перемену можно найти и в его письмах, адресованных ей в этот период. Елена Оттобальдовна постоянно впадала в глубокую депрессию, из-за чего ей требовалось много внимания и поддержки со стороны сына. Один из таких приступов случился, когда она жила с Максом и Маргаритой в доме Иванова, испытывавшего на прочность брак этой пары, и поэтому на переживания Макса из-за жены наложилось беспокойство о матери. Судя по его дневнику, он тяготился необходимостью поддерживать ее.

Но как только Волошин перешел в обращении к ней на дружеское «ты», он стал более внимательно вникать в причины ее угнетенного состояния и вообще в уклад и движущие силы ее жизни. В октябре 1908 года он писал ей:

Дорогая мама, вот теперь только, читая твое письмо, я понял, что мы наконец оба дошли до того вопроса, без которого все время жизнь оставалась мертвой между нами.

Я столько раз хотел и не смел спросить тебя о твоей жизни.

Но ведь раньше это и нельзя было спрашивать. Из всех людей я меньше всего знаю тебя (и меньше и больше всего) [Волошин 2003–2015, 9: 384–385].

Далее Волошин попытался объяснить, почему он раньше не решался задавать ей вопросы о ее личной жизни и чувствах: в детстве он не был наблюдателен и воспринимал ее власть как должное: «Ты для меня была безусловным авторитетом» [там же: 385]. Материнский авторитет долго не позволял ему осознать, какой уязвимой и зависимой она была на самом деле:

Я очень поздно заметил тоску и безрадостность твоей жизни. Б<ыть> может, впервые мне померещилось что-то, когда ты в первый раз приезжала ко мне в Париж и была такой одинокой и потерянной в иной обстановке.

Более ясно я сознал это в тот вечер, когда я сказал тебе, что я женюсь на Мар<гарите> Вас<ильевне>. Но уже совсем недавно только я понял, насколько я сам являюсь твоей жизнью [там же: 386].

Вскрыв дисбаланс и непонимание в их отношениях, Волошин продолжал:

Если можешь, если хочешь, расскажи мне о себе и своей жизни. Именно это я всегда хотел тебя просить и не смел. Я думаю, что в письме и отрывками это легче всего.

Я тоже всегда хотел, чтобы ты рассказала мне подробно и все о моем отце и о том, как я возник, и мне всегда было страшно тебя попросить об этом.

Каждое слово твоего сегодняшнего письма так мучительно и так важно для меня. И от каждого слова падают перего<ро>дки, стоящие между нами [там же: 387].

Письма, отправленные ей в течение нескольких последующих лет, отражают продолжающиеся попытки сделать отношения между ними более доверительными и прочными. В одном из них, написанном зимой из Коктебеля, Волошин, доведенный чуть ли не до слез пустынностью места, где его мать часто жила без него в мертвый сезон, корил себя за то, что не уделял ей внимания и сторонился близости с ней. Он просил простить его. «И мне захотелось тебе хотя бы написать, потому что сказать и показать я не умею, верь мне, что я тебя глубоко, сильно люблю. Милая мама, когда ты вернешься домой – помоги мне быть с тобой настоящим, верным»[113].