Мальчики, вы звери

Оставив в стороне все остальные ассоциации, я бы хотела сосредоточиться на последней – крысы-дети, – проливающей свет на то, что скрывается за сценой очередной драмы об инфантильной сексуальности и семейных отношениях, поставленной Фрейдом в терапевтических целях. На пути анализа Человека-крысы есть некий люк, нечто вроде кроличьей норы из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла, в которую можно провалиться. Крысиная нора. Она зияет, как обморок времени: в реальности крысиной норы настоящее и прошлое совпадают; там отец может быть еще жив, мальчик еще может предотвратить его желаемую смерть, как и собственное умопомешательство. Но это также и могила времени, где замурованы скрытые возможности, альтернативные сценарии жизни. Крысиная нора уходит вглубь психической реальности, являясь одновременно и убежищем, и ловушкой. И именно память – включая память о том, чего не было, – приоткрывает вход в нее. Приведу одно из воспоминаний, которым делится пациент, и ассоциативную цепочку, вызванную этим воспоминанием:

Однажды на кладбище он заметил, как по могиле отца прошмыгнула какая-то большая тварь, которую он принял за крысу. В тот момент он подумал, что она вылезла из могилы отца, где глодала его труп. Образ крысы неразрывно связан для него с представлением о том, что крыса грызет и кусается острыми зубами; но за свою способность кусаться, за свою прожорливость и нечистоплотность крысам приходится расплачиваться, ведь люди жестоко их травят и безжалостно истребляют, и он не раз с ужасом наблюдал подобные сцены. Часто он испытывал жалость к этим бедным крысам. В конце концов, он и сам когда-то был таким же гадким маленьким замарашкой, он и сам когда-то кусался в порыве ярости, за что его жестоко наказывали. Крыса и впрямь могла поразить его «полным сходством» с ним самим[104].

В примечании Фрейд указывает, что на самом деле это была не крыса, а хорек («они во множестве водятся на центральном кладбище в Вене»[105]). Он приводит это чрезвычайно богатое аллюзиями воспоминание лишь затем, чтобы, в соответствии со своей теорией инфантильной сексуальности, связать его с первоначальной фантазией о пытке крысами: мальчик-крыса находит бессознательную реализацию своего бессознательного эдипального желания в сладострастной ярости по отношению к отцу. Я же хочу сместить фокус анализа, обратив внимание на контраст между воображаемой пыткой крысами и реальной пыткой крыс: сценами жестокой травли и безжалостного истребления этих животных, которые пациент – я снова процитирую – «не раз с ужасом наблюдал»[106]. Фрейд на этом не задерживается, но мы обратим внимание: подобно маленькому Гансу, чье расстройство могло быть спровоцировано сценой избиения лошади, мальчик-крыса тоже становится свидетелем жестокого обращения с животными. Воспоминание об истреблении крыс, которое он регулярно наблюдал, заставляет его идентифицироваться с этими животными. Что если в начале этого случая, как и предыдущего, была эмпатия – или лучше сказать любовь, обернувшаяся неврозом? Что если сексуальность – это всего лишь ширма, закрывающая от взгляда травматичное столкновение с насилием и прячущая крысиную нору в душе человека?