Мальчики, вы звери

Но вернемся к подсчету коз, ведь это очень особенные животные. Хотя они и считаются нечистыми, их можно употреблять в пищу. По крайней мере, как мы узнаём из сказки братьев Гримм, это разрешено волкам (впрочем, волки не спрашивали разрешения). А еще козлов можно приносить в жертву. В ветхозаветной книге Левит описывается древний иудейский ритуал, который проводится раз в год, в священный праздник Йом-кипур. Первосвященник Израиля берет двух козлов, избранных жребием. Одного из них нужно заколоть, принеся в жертву Богу, а другого прогнать в пустыню. На козлов символически перекладываются все грехи, которые народ совершал в течение года. Тот, которого выгоняют в пустыню, утаскивает тяжкое бремя с собой. Его называют козлом отпущения и ассоциируют с Азазелем, демоном пустыни. Похожие ритуалы существовали и в других древних культурах. Они и сейчас существуют, только мы, как правило, не распознаём их в качестве ритуалов и не понимаем, что имеем дело со вполне определенной социальной динамикой, – люди просто объединяются против произвольно выбранных для этого индивидов или групп, на которых возлагают вину за весь свой негативный опыт. Важно, что козел отпущения, которого приносят в жертву или отправляют в изгнание, – это существо невинное: на него должно быть возложено слишком много наших грехов, а места для своих собственных не предусмотрено.

По мысли Рене Жирара, чья философская антропология основана непосредственно на анализе этого феномена, за ним скрывается универсальный механизм канализации насилия, который позволяет человеческим обществам сдерживать агрессию всех против всех и предотвращать эскалацию социальных конфликтов. Причина большинства конфликтов – миметическая структура человеческого желания, внутри которой неизбежно возникают зависть и жажда мести. Насилие порождает насилие; нас затягивает в воронку взаимной агрессии, но из нее есть простой выход: вместо того, чтобы ненавидеть друг друга, мы находим кого-то, кого договариваемся считать главным носителем всего, что считаем злом: «Всякое сообщество, охваченное насилием или каким-нибудь превосходящим его силы бедствием, добровольно бросается в слепые поиски „козла отпущения“»[171]

. Всеобщее насилие таким образом перенаправляется на одного-единственного индивида, на которого мы возлагаем бремя вины и которого мы воодушевленно травим, наказываем, исключаем или уничтожаем. Поиск козлов отпущения – это бессознательный механизм, консолидирующий человеческие сообщества и позволяющий его членам безнаказанно преследовать жертв, считая такую практику морально оправданной. Жирар описывает этот механизм как своего рода антропологический инвариант, на котором основана вся система жертвоприношения, и истинную суть которого обнажает христианство.

Обратим внимание, что в христианской традиции принимающего смерть за грехи всего человечества Христа сравнивают с первым, заколотым, козлом Йом-кипура, в то время как Варавву, которого должны были распять рядом с Христом, но отпустили, – с изгнанным в пустыню козлом отпущения. В философии Жирара козел отпущения – это одна из фигур в рамках более общего понятия заместительной жертвы. Смерть Христа демонстрирует истинное лицо любого виктимблейминга: жесточайшей казни подвергают не настоящего преступника, а невиновного человека, который призывал к любви, миру и доброте. Он воплощает не дьявольское зло, но благодать Бога, который приходится ему отцом. В фигуре Христа Жирар распознаёт абсолютного козла отпущения, взявшего на себя все наши прошлые, настоящие и будущие грехи. Его смерть – это наше спасение; его распятие должно стать последним в череде жертвоприношений и остановить поиски и преследования козлов отпущения раз и навсегда, положив конец архаичной традиции жертвенного насилия. Грехи искупает не воздаяние, но прощение.

Из всех чудес, совершенных Христом при жизни, исцеление бесноватого в стране Гадаринской подходит ближе всего к этому же посылу: нужно положить конец нескончаемо длящемуся насилию. Жирар пишет, что одержимый – «узник собственного безумия», но в каком-то смысле он свободнее других: он живет за пределами города, в пустыне, и может ходить обнаженным. Он не связан никакими социальными условностями: одно это, должно быть, сильно раздражало его соплеменников. Его психическое расстройство перемежается эпизодами ремиссии, «во время которых больной возвращается в город». Каждый раз, чувствуя приближение очередного кризиса, он отправляется в добровольное изгнание, бежит из города, но жители Гадары не хотят его отпускать, ловят и сковывают цепями[172].