Мама, ты лучше всех!

Синтаксическая редукция – выпадение из логически развернутых конструкций избыточных словесных компонентов и синтаксическое объединение оставшихся при полном сохранении семантико-синтаксического значения исходных структур.

Редукция предков в генеалогии – уменьшение количества предков по причине вступления в брак между собой дальних родственников.

Ну и так далее и тому подобное. И, в общем, вы поняли.

Мне предложили уничтожить часть эмбрионов, разыграв их шансы пятьдесят на пятьдесят.

Сегодня, когда я смотрю на свою пятерню и думаю о том, что тогда могла принять неверное решение, мне становится страшно.

Я спрашиваю себя: кого, кого из них сейчас могло бы не быть?

Вот этого, со смешными ушами, торчащими из головы под углом 45 градусов?

Вот этой, которая никогда в жизни не плакала и даже из колыбели только смотрела внимательными и строгими глазами?

Вот этого, который может с ходу сыграть на гитаре любую мелодию, даже если услышал ее в первый раз в жизни?

Вот эту, которая самозабвенно строит многоэтажный торт на радость остальным?

Вот этого, который всегда знает, как правильно?

Впрочем, я ведь уже тогда это понимала.

Еще не зная, что, сидя в израильском кинотеатре, где в каждом ряду по 13–15 мест, мы будем занимать полряда.

Еще не зная, каково это, когда на тебя наваливаются пятеро малышей.

Еще не зная про все прелести обнаружения в неожиданных местах сотен обкусанных конфет и продырявленных пальцами фруктов.

Я понимала, что не смогу жить с мыслью, что их могло быть больше, чем двое. И что несуществующий остаток я уничтожила сама, согласившись на инъекцию.

А делается она, кстати, так.

Под контролем ультразвука с помощью тонкой иглы через брюшную стенку матери в грудную клетку эмбриона вводится яд.

Эмбрион при этом должен быть молодым – желательно не старше 8–9 акушерских недель беременности, максимум – до 13.

Это для того, чтобы, погибнув, растворился без следа и (не обладая излишней массой) не отравил соседей по матке.

При этом игла выбирает (под чутким руководством врача, конечно) того, кто «покрупнее». Если, конечно, слово «покрупнее» уместно в случае разницы в пару десятых грамма.

Но кто эти те, кто «помельче»?

Симпатяги, трудяги, ленивцы, гении, нобелевские лауреаты, просто хорошие парни? Или девчонки?

Нет, это совершенно невозможно.

А если нет, если ничего такого не делать, то тогда что – возможно?

А если все погибнут из-за моего слюнтяйства, маскирующегося под рефлексию?

И ведь говорил же Екклесиаст Достоевскому: «От многих знаний многие печали»!

А врачи, и их все больше, разумны до чертиков.

И вроде бы и не давят, ибо этика не позволяет, но припугивают.

И ты взвешиваешь и взвешиваешь на проржавевших от слез весах: за и против, да и нет, два и два, жизнь и смерть.

И ведь говорил же Бог через Моисея: «Вот даю я тебе сегодня жизнь и добро, смерть и зло. И выбери жизнь».

Но как тут выберешь? Если любой вариант может обернуться и тем, и другим.

И ведь говорил же Артемон Мальвине, что «пациент скорее жив, чем мертв». Или «скорее мертв, чем жив»?

В общем…

Страшно!

И я могла решить иначе.

Но тогда не было бы пяти прозрачных ящиков в отделении интенсивной терапии и номеров на каждом. 1, 2 и 4 – мальчики. 3 и 5 – девочки.

И тогда не было бы завалов попорченных конфет и фруктов.

А в этом у нас специалистка – № 5.

Ироническое отступление про сладости и прочее съестное

Когда ей было полтора, она не то ползком, не то на нетвердых ножках пробралась на кухню и дотянулась до полочки с помидорами.

Я сама люблю помидоры.

Люблю еще с тех пор, когда пятилетней, в Крыму, вонзала в них зубы – минус два передних – и высасывала теплый от солнца тягучий сок.

И сосала мякоть. И глотала черный хлеб между укусами.

Мне тогда казалось, что ничего вкуснее на свете нет.

Мне иногда и сейчас так кажется, хотя в Израиле – а как я туда попала, вы наконец-то очень скоро узнаете – совсем не те помидоры. И только пару недель назад, впервые за восемнадцать лет, мне попались в местном супермаркете большие, яркие, пахучие, настоящие, как тогда в Крыму, – одноразовое помидорное счастье – но и на том спасибо.

И ей, моей самой младшей (тогда) на целую пару минут (по отношению к самому старшему), они показались вкусными.

И она прокусила и высосала восемнадцать штук.

Размазав по всей одежде, и по босым трогательным лапкам, и даже по круглой голове с коротким еще светлым летучим покровом.

А потом, когда ей было три, она периодически интересовалась, сурово глядя на исчезающие в моем собственном рту кусочки:

– Мама, зачем ты ешь нашу еду?