Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Многие мотивы готических маргиналий на самом деле не случайные рисунки, а традиционные типы изображений, унаследованные от античности. Так обстоит дело с гриллусом, загадочным лицом на двух ногах, о котором писал Плиний, – он присутствует на эллинистических геммах и, возможно, выполнял роль оберега. Для средневековых людей гриллус стал символом низменных телесных инстинктов, или того, как «душа человека, терзаемого желаниями, становится пленницей звериного начала» [47]. На странице «Семь покаянных псалмов» часослова Грея-Фитцпейн гриллус служит воплощением взгляда. Его гневному взору отвечает еще более смелый взгляд таинственно-застенчивого женского личика справа снизу (илл. 17). Разве это не перекликается со словами текста строчкой выше: «Turbatus est a furore oculus meus», «Смутилось мое око от гнева»?[3]

Илл. 17.

Распятие и «нечистые взгляды». Часослов Грея-Фицпейн. Музей Фицуильяма, Кембридж

Важно помнить, что в Средние века взгляд мог буквально убивать – глаза считались мощным оружием, испускающим лучи, и им приписывалась восприимчивость к демоническим отпечаткам извне. Извращенные взгляды внутри этой книги зрительно отвлекают читателя от правильного фокуса желания – Христа, распятого в буквице выше. На спасительный крест смотрят святой Иоанн и Богородица изнутри буквы «D», а снаружи, с полей, – супружеская пара, для которой была изготовлена эта книга, вероятно, в качестве свадебного подарка, не позднее 1308 года. Фигура Джоан Фитцпейн образует часть угла нижней стороны рамки, ее тело расчерчено на четверти, как один из фамильных гербовых щитов на противоположных полях, ее руки застыли в угловатом молитвенном жесте, в противовес кривым линиям «низкой жизни» вокруг нее. Фигура Ричарда де Грея расположена «выше» в маргинальной матрице и еще ближе по форме к геральдическим знакам, легитимирующим его брак, титул и земли. Помимо политических связей, маргинальные образы здесь вполне могли нести определенные ассоциации для супругов, смотрящих на чудовищных мужчину и женщину, которые бросают друг на друга такие гневные взгляды. Мохнатый гриллус – распространенный персонаж маргиналий и воплощение грубых физических страстей, – напоминает дикаря, хотя здесь взгляд дамы его отпугивает.

Когда мы смотрим на такие страницы сегодня, то находим их очаровательными и рассматриваем зооморфные «виньетки», как их часто ошибочно называют, как нечто веселое, даже детское. Но это весьма далеко от их цели. Вверху рядом с Распятием белочка протискивается в свою нору. Для франкоязычных аристократических читателей, таких как Джоан и ее муж, маленькие пушистые зверьки, как правило, были эвфемизмами половых органов. В фаблио «De l’Escuirel» юная девушка, в первый раз увидев мужской член, спрашивает: «Что это?» После того как ей ответили, что это белка, ей сразу хочется подержать его в руках. В этой игре наименований желание закодировано в невинных знаках, которые в итоге губят девушку. Невинный знак на странице рукописи помещен рядом с распятием Христа, действуя как визуальный каламбур, словно дыра на пергаментной странице, в то время как на другом уровне прослеживается извращенная параллель с Христовой раной на соседнем рисунке. Популярной шуткой того времени был вопрос: «Какое слово в Псалтири самое неприличное»?» – а ответом на него было «conculcavit»

(«вытаптывал»), которое разбивается на «con» («влагалище»), «cul» («зад») и «vit» («член») [50].

Художники были особенно склонны видеть такую сексуальную игру слогов в уже написанном тексте перед ними. На этой странице слово «conturbata», возможно, вдохновило художника на странный, обвисший, но вместе с тем фаллический тюрбан, который носит женщина на нижней маргиналии. Образы, которые мы теперь привыкли рассматривать как бессознательные «сексуальные» ассоциации, на самом деле вполне осознанны, хотя и не столь традиционны для репертуара иллюминатора, как обезьяна, скачущая задом наперед на лисе, – распространенный символ бесчестья – на левой маргиналии [51]. Гриллус – это в некотором смысле тело задом наперед, так как его голова находится там, где должно быть другое средоточие вожделения – живот. Мы должны помнить, что средневековые люди не думали о «сексуальности» в нашем современном понимании этого термина. Вместо того чтобы быть «центральной чертой человеческой жизни», человеческая сексуальность была лишь еще одним неистребимым признаком плотской, падшей человеческой природы, одним из многих грехов плоти, которые были – для души в поисках спасения – несущественны [52]. Именно потому, что в средневековом восприятии секс был маргинализирован, он так часто становился маргинальным образом.