Марина Цветаева. По канату поэзии

Метрическая и риторическая структура этого стихотворения значительно проще, чем в других лирических текстах цикла, что создает ощущение редкой минуты покоя среди всепоглощающих «бури и натиска» непреодолимой цветаевской страсти^[352]. Даже финал стихотворения, намекающий на то, что связь Цветаевой и Штейгера основана на общем для них опыте мучительной боли, не рискует уточнить, взаимно ли ощущение близости, вырастающее из этого опыта: «И за то, что с язвою / Мне принес ладонь – / Эту руку – сразу бы / За тебя в огонь!» Здесь Цветаева проявляет себя искусным мастером оркестровки, достигая гораздо большего разнообразия оттенков молчания и внезапного декрещендо, чем принято считать. Это простое, нежное, негромкое стихотворение в окружающем его отчаянном крике производит глубокое, почти невыносимо трагическое впечатление. Цветаева здесь говорит простым человеческим голосом, грустным, одиноким, надеющимся и безнадежным, не прикрытым броней ее обычной задиристой гордыни – голосом, который она редко позволяет нам слышать. Она действительно начала переламываться.

После такого антракта жестокость заключительного стихотворения цикла, «В мыслях об ином, инаком…», поражает. В нем возникают реминисценции начального стихотворения цикла «Стихи сироте», где Цветаева жестом одновременно нежным и безжалостно своевольным брала головку тюльпана (намекая на характер своих отношений со Штейгером): «Я сегодня взяла тюльпан – / Как ребенка за подбородок». Слово взяла здесь неоднозначно: действительно ли она берет, то есть жестоко срывает тюльпан, или, на что указывает последующее сравнение, просто ласкает его? Эта двойственность буквального и переносного значений разрешается в конце концов в стихотворении «В мыслях об ином, инаком…», где лишенный нравственной составляющей жест Цветаевой ужасным образом оказывается обращенным на нее саму: «Шаг за шагом, мак за маком – / Обезглавила весь сад. / Так когда-нибудь, в сухое / Лето, поля на краю, / Смерть рассеянной рукою / Снимет голову – мою»^[353].

На мой взгляд, попытки психоаналитического прочтения Цветаевой в лучшем случае излишни, в худшем – оскорбительны. Ведь ее собственный авто-психоанализ в таких текстах, как «В мыслях об ином, инаком…» достигает острой проницательности и жестокой откровенности, какие недоступны внешнему наблюдателю. В этом стихотворении она представляет свои любовные поражения как преднамеренное, систематическое «обезглавливание», «собирание» ею своих возлюбленных/жертв, одного за другим, подобно цветам в саду, – в эгоистичной погоне за редкостной красотой, сулимой собственным поэтическим творчеством. Ценой, которую приходится платить за эти бесчеловечные эксперименты с любовью и одиночеством, станет ее собственная, столь же бессмысленная, непоэтичная и негероическая смерть. Как для «цветов могил», упоминаемых в цикле «Надгробие» и лексически, по-видимому, отсылающих к ее фамилии, ее судьба – могила. В финале «Стихов сироте» поэтические метафоры возвращаются к своим физическим истокам, а мощная поэтическая речь Цветаевой обнажает свой корень – аморальное использование других людей для целей стихотворчества. Круг (кажется, именно об этом говорит Цветаева) уже замкнулся и выхода нет. Оборачиваясь назад, она полагает теперь, что он был замкнут с самого начала – ее полом, ее женской неспособностью обрести законный поэтический голос. Она вычеркнула себя из жизни, как всегда вычеркивала своих потенциальных возлюбленных; теперь вокруг нет никого, и ей одной придется держать ответ.

Круг замкнулся: Страшный Суд

Пятнадцать лет назад, в поэме «На Красном Коне», Цветаева создала миф, который дал ей выход в безграничное пространство творчества. Она отдалась рискованной акробатической эквилибристике, способной, казалось, бесконечно выколдовывать бездну возвышенного из отброшенных осколков тела, реальной жизни, межличностных отношений. В мире ее воображения поэтический язык был нерушимым абсолютом, неподвластным нормам реального существования. Между своевольным изобретением новых этимологий посредством парономастической перетасовки слогов, морфем и фонем и гипотетическим сотворением альтернативного мира духовного бытия для нее едва ли стояло даже разделительное тире. Беря на себя божественные функции сотворения мира, она приписывала поэтическому Логосу независимую реальность, в сфере которой она могла по своей воле создавать новые миры. Цветаева умышленно игнорировала то обстоятельство, что язык – это составная, сложная эманация именно человеческих традиций и желаний, и, следовательно, ее собственное словесное кружево подвержено всепожирающему огню ее творческой страсти. Язык служил надежным канатом, разделявшим две бездны существования, между которыми осуществлялась ее поэтическая работа; она знала, что можно упасть, но никогда не предполагала, что сам канат расползется или даже порвется.