Марина Цветаева. По канату поэзии

Будет весьма поучительно рассмотреть в свете нового, предложенного здесь истолкования поэмы пример подобного исследовательского дискомфорта. Дэвид Бетеа высказал мнение, что символическое убийство ребенка в поэме «На Красном Коне» представляет собой прямую отсылку к имевшей место одиннадцатью месяцами ранее смерти дочери Цветаевой Ирины. Возможно, в сознании (или подсознании) Цветаевой существовала эта связь между фактом и вымыслом; однако мне представляется несправедливым приравнивать поэтическую ретроспекцию (которая благотворна по крайней мере уже тем, что может преобразовать непереносимый факт в приемлемый нарратив) к сознательно злонамеренному плану (это я говорю в связи с упоминанием Бетеа леди Макбет). Напротив, то обстоятельство, что ребенок в поэме – сын, а не дочь, побуждает к символическому прочтению этой вызывающей эмоциональное отторжение сцены. В воображаемом Цветаевой жертвоприношении ребенка есть также библейские обертона (вспоминается Авраам, готовый, чтобы доказать свою веру, принести в жертву Исаака; возможно, тут присутствует и фигура Иова), что опровергает мнение Бетеа о том, что Цветаева в этой сцене «абсолютное чудовище»^[129].

Впрочем, в цветаевском проекте полного очищения поэтического слова таится, конечно, некоторая опасность. Сама она в полной мере понимает риск предприятия: «В жизни – сорно, в тетради чисто» (5: 288). Она знает, что слишком часто (если не всегда) ее попытки символического означивания откатываются обратно в область физического, личного, биографического, когда в дело вмешивается жизнь («жизнь, как она есть», – так сухо определяет ее Цветаева в «Поэме горы» (3: 30)). Она пишет Пастернаку: «Как я тебя понимаю в страхе слов, уже искажаемых жизнью, уже двусмысленных» (6: 251). Поэтический язык «инфицирован» жизнью, и Цветаева отчаянно, безнадежно пытается его «вылечить». Это, я думаю, не простая безнравственность, а логика лирики, доведенная до своего предела.

Оставшаяся часть настоящей главы будет посвящена рассмотрению того, как именно Цветаева в поэме «На Красном Коне» достигает превращения буквальных/физических значений в символические/духовные. Я остановлюсь на трех ключевых моментах: разбивание куклы в открывающем поэму эпизоде; сцена в соборе, где лирическая героиня отвергает Христа; и обреченное сражение, в которое Цветаева вступает со своей музой в финале поэмы.

Сцена с куклой ужасна и готовит читателя к тому, что за ней последует. Это первое появление всадника:

Как Царь меж огненных зыбей

Встает, сдвигает бровь.

– Я спас ее тебе, – разбей!

Освободи любовь!

Чтo это вдруг – рухнуло? – Нет,

Это не мир – рухнул!

То две руки – конному – вслед

Девочка – без куклы.

Фольклорный параллелизм размера, рифмы и образности между этой сценой и двумя последующими (где описывается смерть возлюбленного героини и ее ребенка-первенца) создает формулу символического разрушения, которая очевидным образом связывает все три эпизода. Один из самых трудных для понимания аспектов поэмы – вопрос активности (agency) и ответственности – присутствует с самого начала, и с самого начала этот вопрос не имеет ответа. Вот почему разрыв между строфами, отмеченный горизонтальной чертой, функционирует как своего рода кинематографическая перемотка вперед: мы не видим, как разбивается кукла, и сама лирическая героиня похоже не уверена в том, что же именно случилось. Она даже психологически отделена от собственных поступков (хотя ни в коей мере не пытается отказаться от ответственности за них) и поэтому изображает себя в третьем лице («То две руки – конному – вслед / Девочка – без куклы»).

С другой стороны, точно так же, как в юности Цветаева в своих самых ранних стихотворениях никогда не отказывалась от ответственности за свою отчужденность от жизни, так и здесь, более явно и гораздо решительнее, она провозглашает свой антагонизм к гендерным границам жизни (символизированным, отчасти, куклой) и поэтической традиции и объявляет о сознательном, активном отказе от этих рамок. Основа свободы ее выбора в том, что кукла погибает не в угрожавшем ей огне и не от руки всадника – напротив, он чудесным образом спасает куклу для того, чтобы приказать героине Цветаевой самой ее уничтожить, причем она вольна подчиниться этому приказанию или нет. Ее обдуманное согласие означает неколебимое приятие поэтической судьбы – отказ (хотя бы в мечтах!) от судьбы (доли) ради опасной, но бодрящей пушкинской воли. В поэтике Цветаевой этот метафизический выбор предстает основополагающим для самоопределения истинного поэта; для нее поэзия – это не только слова на бумаге (это дилетантизм), но весь способ существования.