Марина Цветаева. По канату поэзии

Сказанное Цветаевой об уникальности сборника «Психея» может быть отнесено и к роли мифа о Психее в ее творчестве. Хотя в разные периоды своей жизни она обращалась к разработке других мифов, миф о Психее – не этап, но итог ее поэтики. Он выходит за рамки мифа и определяет ощущение ею собственной личности и судьбы, в особенности в первые эмигрантские годы, 1922–1925 гг., в Берлине и Праге, когда она писала виртуозные стихи, составившие сборник «После России». Даже в тех стихотворениях этого сборника, где миф о Психее не упоминается прямо, он служит фоном для ее излюбленных поэтических тем. Вот почему я считаю, что этот миф – не просто один из возможных подтекстов, но основополагающая, организующая система веры – мифопоэтическое основание личности и поэтики Цветаевой в этот период. Психея занимает, безусловно, центральное место в осмыслении Цветаевой своей позиции как поэта и как женщины; само имя, Психея, и его русский эквивалент, душа, столь полно передают внутреннюю сущность Цветаевой, что не требуют ни определения истока, ни внешнего объяснения: «Все спадает как кожа, а под кожей – живое мясо или огонь: я: Психея. Я ни в одну форму не умещаюсь – даже в наипросторнейшую своих стихов! Не могу жить. Все не как у людей» (6: 607)^[138].

Приведенная цитата из письма, написанного Цветаевой в сентябре 1923 года молодому эмигрантскому критику Александру Бахраху, объясняет, в чем состоит привлекательность мифа о Психее для поэта: этот миф позволяет Цветаевой переосмыслить свое влечение к разрушающей барьеры «нечеловечности» поэтического вдохновения – мифологизированного в поэме «На Красном Коне» как союз с демоническим всадником/музой – в ключе более позитивного, мучительного, но ценного поиска сущности собственного поэтического дара. Кроме того, миф о Психее, как и более ранние нарративы об обретении вдохновения в творчестве Цветаевой, включает в себя мотив борьбы между человеческой судьбой женщины и одиноким бессмертием поэта. В настоящей главе я покажу, что Цветаева заменяет предельно романтический миф о крылатом всаднике/гении на новый аскетичный миф об отказывающейся от любви Психее. Этот новый миф необходим ей для того, чтобы осмыслить свою всепоглощающую страсть к коллеге-поэту, Борису Пастернаку, – страсть, которая, как подсказывает ей интуиция, останется неудовлетворенной. Кроме того, я покажу, что цветаевский миф о Психее – с нею и Пастернаком в ролях, соответственно, героини и героя, – служит ей не только концептуальной структурой, позволяющей осознать и перевести в литературную форму гигантскую эмоциональную и вдохновляющую мощь не доведенного до конца эпистолярного романа двух поэтов, но и нарративным мандатом, определяющим логику ее действий в отношении Пастернака, часто вопреки ее собственной воле и желанию. Этот мандат на духовную (не)встречу решительно отличается от триумфального поражения, нанесенного Цветаевой ее крылатым гением в поэме «На Красном Коне», – ведь Пастернак реален, а не выдуман, и ее союз с ним скреплен верой, а не добровольным послушанием^[139].

Отношения с Пастернаком завязались у Цветаевой вскоре после эмиграции, когда летом 1922 г. она получила от него экземпляр сборника «Сестра моя – жизнь». Эмоциональный накал эпистолярного общения двух поэтов нарастал в течение осени того же года и зимы следующего, когда Пастернак также оказался на некоторое время в Европе. Он был в Берлине, она только что переехала из Берлина в Прагу, и вопрос о возможной встрече обсуждался ими настойчиво и страстно. Апогей и развязка ситуации наступили в начале следующей весны, когда Пастернак уехал с новой невестой в Москву, так и не встретившись с Цветаевой. Тем не менее, их эпистолярные отношения то и дело возобновлялись до самой ее смерти, достигнув второго пика напряжения летом 1926 года^[140]. В этой главе я, однако, буду рассматривать преимущественно ранний этап цветаевского увлечения Пастернаком.

Б. Пастернак

Итак, предмет настоящей главы – письма и стихотворения, обращенные Цветаевой к Пастернаку в период с 1922 до 1925 гг. (годы сборника «После России»). Анализируя эти тексты, я раскрываю те последствия, которые имела для поэтики Цветаевой эта несомненно самая значимая из ее «невстреч» (взаимоотношениям двух поэтов уделено значительное внимание в критической литературе, посвященной им обоим^[141]). Цветаева страстно желала экстаза поэтической трансценденции, воображаемых духовных союзов; однако в ней никогда не умолкал зов плоти, соблазн земной страсти, человеческой близости. Пастернак, как мне кажется, – уникальная, кардинальная фигура в ее жизни; он был способен соединить оба аспекта цветаевского «я», поскольку ее любовь к нему была, пожалуй, единственным в ее жизни примером соединения ее природной чувственности и метафизических поисков. Как это ни парадоксально, именно поэтому любовь Цветаевой к Пастернаку была обречена – суровой логикой ее поэтики.