Марина Цветаева. По канату поэзии

По мере удаления Цветаевой от фантазий поэмы «На Красном Коне», роль Амура (Эроса) в ее мифопоэтике начинает играть сам Пастернак. Подобно Эросу, Пастернак сочетает в себе чистую телесность и чистую духовность, поразительное смешение квинтэссенций пола и поэзии — и поэтому вызывает у Цветаевой почти невыносимое страстное желание. Однако, ради одухотворения их любви и продления того вдохновения, которое Пастернак вызывал в ней, Цветаева последовательно, с самого начала переписки с ним, следует трем ключевым урокам мифа о Психее: 1) предупреждению об опасности соблазна визуальной верификации духовной истины; 2) предпочтению любви как процесса обретения высшего уровня сознания, а не любви как сексуальной близости; и 3) картине потустороннего, посмертного союза равных душ, осуществимого только через земное одиночество, муку и испытания.

Психея расправляет крылья: Первые стихи к Пастернаку

Подобно Психее, Цветаева впервые видит своего идеального спутника благодаря потоку света — света поэзии Пастернака и света ее собственного сознания, пробужденного глубоким, интуитивным пониманием этой поэзии. Первые восторженные отклики на стихи Пастернака из сборника «Сестра моя — жизнь» содержатся в эссе, названном ею «Световой ливень: Поэзия вечной мужественности». (Слово «мужественность» в русском языке двузначно; Цветаева играет на этой двузначности, выдвигая на первый план, однако, смысл «маскулинности»: ее «вечная мужественность» очевидным образом отсылает к «вечной женственности» из финала «Фауста» Гете, одной из центральных символистских мифологем).

Цветаева с самого начала разглядела в Пастернаке ключевые свойства своего Амура (Эроса): воплощение в нем идеальной мужественности (маскулинности), в соотнесении с которой и посредством которой она надеется переосмыслить собственную, ограничивающую ее женственность; а также его причастность к озаряющему началу света/поэзии, которое обещает открыть ей путь к более высоким ступеням сознания и, в конечном счете, к возможности реинтеграции своего «я».

Трансформируя миф о Психее, Цветаева выправляет дисбаланс сил в первоисточнике: ей важно, чтобы она и Пастернак, женщина и мужчина, были равны по статусу, чтобы человеческого и божественного в каждом было не больше, чем в другом. Свет поэтому должен исходить именно от него, с его согласия; он — не окутанный сном, устанавливающий запреты Эрос, но путеводный свет мужественности, помогающий Психее в испытаниях на мучительном пути к божественному истоку и воссоединению с возлюбленным. Однако в поэтике Цветаевой возникновение перспективы спасения отождествляется с моментом нарушения Психеей запрета, с ее трансгрессивным актом; ведь поэтическое деяние для Цветаевой-женщины неизбежно подразумевает и то, и другое. Поэтому проливающая свет поэзия Пастернака таит опасность: «— Ливень: все небо нá голову, отвесом: ливень впрямь, ливень вкось, — сквозь, сквозняк, спор световых лучей и дождевых, — ты ни при чем: раз уж попал — расти!» (5: 233). Как горячее масло в светильнике Психеи, поэзия Пастернака способна причинить невыносимо болезненный ожог, что обнаруживает Цветаева, читая его «Темы и вариации»: «Ваша книга — ожог. <…> мне больно было, и я не дула. (Другие — кольдкремом мажут, картофельной мукой присыпают! — под-ле-цы!)» (6: 233)[151]. У Цветаевой ожог получает Психея, а не Амур.