Марина Цветаева. По канату поэзии

Вторая и главная фаза в процессе мифопоэтического усвоения образа Рильке начинается как реакция на его внезапную кончину 29 декабря 1926 года. Хотя Цветаева, по-видимому, предвидела это событие, оно оказало на нее воздействие, сравнимое по силе с тем, что она испытала полугодом ранее, при вхождении Рильке в ее жизнь. В этой фазе она отказывается от прежних упований — ожидания грядущей, посмертной встречи с Пастернаком и будущей, в этой жизни, встречи с Рильке. В двух великолепных поэмах, «Новогоднее» (3: 132–136) и «Поэма воздуха» (3: 137–144), стремясь вслед ускользающей душе Рильке, Цветаева достигает крайних пределов человеческого языка, осуществляя актуальное внетелесное соединение с умершим поэтом, которое, парадоксальным образом, оказывается более осязаемым и непосредственным, чем ее близость с кем-либо из живых. Смерть Рильке как бы «врачует» все несовместимые разломы и противоречия ее поэтики. Поэтически соучаствуя в смерти Рильке, Цветаева в своих текстах покидает пределы тела, быта и физической реальности, замещаемые чистыми абстракциями[210].

Таким образом, она обретает новую, ранее недоступную, полноту, метафорой которой служит динамичный, расширяющийся, распахнутый круг. Вертикальный поэтический вектор, требовавший быстровоспламеняющегося топлива для удачного запуска в потустороннее, сменяется обнадеживающей, волнообразной закругленностью. От тех бинарных оппозиций, которые раньше давали импульс ее поэзии, не остается и следа, ибо смерть из окончательного поражения превращается в окончательную идиому духовного освобождения[211]. Посмертное общение Цветаевой с Рильке и принятие ею беспредельного резонанса смерти — это вершина ее поэтического пути. Однако осуществление мечты оказывается крайне двусмысленным с земной (то есть смертной) точки зрения. Ибо, как мы увидим, в абсолютности слияния с ушедшим Рильке она обрывает все якоря, удерживавшие ее в этой жизни.

Протест против «Нет»: Письма Цветаевой к Рильке

Получив первое великодушное письмо Рильке, Цветаева, конечно, менее всего думала о том, что он может вскоре умереть[212]. Первоначальные деликатные намеки Рильке на состояние его здоровья почти наверняка прошли мимо нее. Хотя Рильке и упоминает о своем прошлогоднем посещении Парижа, он не рассказывает ни о длительности пребывания (восемь месяцев), ни о том, что оно было предпринято по медицинским показаниям. В письме от 10 мая он сообщает, что с декабря находится в санатории, однако по-прежнему не признается в серьезности своего состояния. И даже рассказав о том, что болен, Рильке, вновь обращаясь к этой теме в письме от 17 мая, весьма уклончив в описании характера своего недуга, описывая его скорее как болезнь духа, а пребывание в санатории объясняя желанием повидать старых друзей: «…впервые в жизни, и как-то каверзно, мое одиночество обернулось против меня, уязвляя физически и делая мое пребывание наедине с собой подозрительным и опасным <…>. Поэтому сейчас я здесь <…>»[213]. Впрочем, постепенно Цветаева несомненно начинает понимать правду. Ее метафизические инстинкты развиты настолько хорошо, что позволяют ей — часто помимо воли — провидеть будущее.

Однако она упорно игнорирует призрак смерти, грозящий в любую секунду вторгнуться в ее новую дружбу; она продолжает писать Рильке так, будто ничто не способно их разделить. Такое поведение свидетельствует не о неведении Цветаевой о бедах Рильке (собственно, она прямо спрашивает в письме от 13 мая, как давно он болеет), а, напротив, представляет собой намеренную, одновременно деликатную и упрямую реакцию: она уважает уклончивость Рильке (свидетельствующую о его настойчивом стремлении к приватности — стремлении, прекрасно ей понятном) и вместе с тем восстает против жестокой реальности, от которой Рильке, в свою очередь, пытается ее защищать. Ее нежелание говорить о болезни Рильке — проявление характерно русского суеверия: того, о чем не говорят, как бы и нет. Возможно, только силой своего желания не потерять Рильке она надеется отвести беду.