Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая

О результатах своего поиска военкор Грибанов рассказал в статье «Строка Цветаевой» (журнал «Неман», 1975 г., № 8). Дальнейшие попытки обнаружить место захоронения останков Георгия Эфрона, скончавшегося под Браславом то ли от ранения, то ли по другой какой причине, привели к тому, что в 1977 году на могиле неизвестного солдата на территории местного сельсовета, у ограды сельского кладбища, расположенного между деревнями Струневщина и Друйка, был установлен памятник, на котором было указано имя красноармейца Эфрона («воинское захоронение № 2199»). Это и есть место предполагаемого захоронения Георгия. Не так давно там появился чёрный мраморный памятник с солдатской звездой и надписью: «Эфрон Георгий Сергеевич. Погиб в июле 1944 года».

Однако сам автор статьи к обнаруженным останкам неизвестного солдата изначально отнёсся с определённым пониманием. Поэтому свою статью об Эфроне он закончил вполне лаконично: «Деревня Друйка… Это ведь там в последнюю атаку поднялся Георгий! Умер солдат от ран, поставили ему санитары временный фанерный треугольник со звездой – и ушёл полк на запад. Имя дожди размыли, ветер выветрил. А могилу люди сохранили. Может статься, что и не Георгий в ней – другой солдат»[138].

Станиславу Грибанову удалось главное – рассказать об обстоятельствах последнего боя красноармейца Эфрона…

* * *

В то время как военкор Грибанов кропотливо и честно рылся в архивах, рассылал по всей стране письма и встречался с очевидцами событий, за пределами этой самой страны вокруг погибшего в бою советского солдата началась нешуточная шумиха.

Топот возмущения, как и следовало ожидать, исходил от наших соотечественников, для которых отрабатывать «хлеб с маслом и икоркой», обливая родное Отечество грязью, стало этаким вторым «я». Сильнее всех против Грибанова ополчилась некая мадам Швейцер – «цветаевовед» с русскими корнями американского розлива. Мадам договорилась до того, что Эфрон и не воевал вовсе! Якобы, узнав, кто он такой, красноармейца пристрелили в казарме свои же. Как писал С. Грибанов, ей вторил Марк Слоним: расстреляли, мол, ещё до приезда на передовую. В. Лосская уверяла, будто Георгия в конце войны кто-то видел на берлинском вокзале… Выходило, если верить западным «цветаевоведам», Мура просто-напросто пристрелили злые «смершевцы»; в противном случае ему ничего не оставалось, как сдаться немцам, чтобы вновь ощутить «сладкий воздух свободы»…

И – как продолжение паранойи: какой-то пленный немец якобы видел, как был сбит советский самолёт из эскадры «Нормандия-Неман». После приземления один из лётчиков оказался… Георгием Эфроном. Который и закончил дни в застенках гестапо. Такая вот бредятина…

Главное отличие расследования Станислава Грибанова от заявлений западных «цветаевоведов» состояло в единственном: за каждым его словом стоял фактический документ – справка, выписка, приказ, письмо очевидца… И всё это – в противовес рассказам про «злобных большевиков», сгубивших «бедного мальчика», для которого, уроженца Чехии, Советский Союз и отчизной-то никогда не являлся.

Хотя у самого Георгия Эфрона за те последние месяцы, когда он стал солдатом, отношение и к Великой Отечественной войне, и к людям, его окружавшим, разительно изменилось.

Из письма Мура от 12 июня 1944 года:

«Одно совершенно ясно теперь: всё идёт к лучшему, война скоро кончится, и немцы будут разбиты. Это знают все, весь мир желает этого, добивается этого, – и добьётся…»[139]

А вот ещё: «Лишь здесь, на фронте, я увидел каких-то сверхъестественных здоровяков, каких-то румяных гигантов-молодцов из русских сказок, богатырей-силачей. Около нас живут разведчики, и они-то все, как на подбор, – получают особое питание и особые льготы, но зато и профессия их опасная – доставлять „языков“. Вообще всех этих молодцов трудно отличить друг от друга; редко где я видел столько людей, как две капли воды схожих между собой…»[140]

Что-то не видно в этих записях красноармейца Эфрона желания перебежать к немцам. Скажу больше: подобные предположения – изначально оскорбительные для памяти советского солдата…