Mens Rea в уголовном праве Соединенных Штатов Америки

Последнее, что следует отметить в формально-юридическом анализе норм М.Р.С., так это предусмотренное составителями кодекса процессуальное ограничение возможностей чрезмерного прибегания к ссылкам на релевантную error juris, выразившееся в перемещении § 2.04(4) М.Р.С. на обвиняемого бремени её доказывания в виде бремени убеждения посредством предоставления преобладающих доказательств.

Обращаясь к собственно теоретической оценке приведённых положений М.Р.С., можно сделать следующие выводы.

По своим внешним характеристикам в нормах кодекса в затронутом аспекте проявляется, бесспорно, тот самый дух компромисса, который присущ всему проекту М.Р.С. Своё выражение он нашёл, во-первых, в сохранении общей нерелевантности error juris с одновременным допущением противоположного подхода в ряде ограниченных ситуаций и, во-вторых, в перемещении на обвиняемого бремени доказывания релевантной юридической ошибки, не обоснованном, как отмечает Джордж П. Флетчер, никакими теоретическими, принципиальными соображениями, кроме практической выгоды в правовой реформе.[800] Оценивая этот компромиссный подход, допустимо сказать, что с позиций практики он сам по себе, несомненно, приемлем, представляя осторожное разрешение сложной проблемы уголовного права.

Однако практические доводы, взятые изолированно, не могут и не должны предопределять являющуюся всецело самостоятельной оценку уголовно-правовых положений с теоретической точки зрения. И в данном последнем отношении схема релевантности error juris, предложенная авторами М.Р.С. на базе теории виновности, является глубоко дефектной в своих исходных началах. Связано же это с тем, что в построении норм М.Р.С. о юридической ошибке составителями кодекса изначально был заложен внутренний конфликт между, с одной стороны, моральной упречностью как сущностью теории mens rea и основой к релевантности error juris одновременно и, с другой, психологическим подходом как сущностью теории виновности.

Раскрыть содержание данного конфликта можно, прибегнув к сопоставлению § 2.02(9) М.Р.С. с § 2.04(3) М.Р.С.

Итак, с позиций теории виновности субъективным настроем индивида, образующим требуемые элементы виновности, охватывается широкий круг объективных явлений, разделяемых на поведение, его результат и сопутствующие обстоятельства. В схеме, выработанной М.Р.С., элементы виновности соотносятся только с ними, не отражая самой по себе моральной упречности, создающейся либо исходно имеющимся внутренним пониманием порицаемости совершаемого, либо приобретённым до момента действия представлением о предполагаемом к осуществлению деянии как порицаемом в силу запрещённости такого поступка уголовным законом. Иными словами, категория моральной упречности, как показано выше, была выведена составителями М.Р.С. из содержания предложенной ими теории виновности, в рамках которой для удовлетворения требования закона относительно элемента виновности достаточно наличия субъективного состояния психики, отсечённого от его моральной оценки. Таким образом, в сущности своей, «голое» психологическое представление об элементах виновности породило норму, сформулированную § 2.02(9) М.Р.С.

Базис же основания защиты вследствие юридической ошибки неразрывно спаян с моральной оценочностью: ею предопределялась общая нерелевантность error juris в более ранние времена, когда осознание характера совершаемого было неотделимо от осознания его аморальности и, как следствие, уголовной наказуемости; ею же предопределялась и в более поздние времена частичная релевантность error juris, основанная на допущении как достаточного обстоятельства для оправдания за отсутствием mens rea морально невиновного состояния ума, перевешивающего намеренность, неосторожность или небрежность в их строго психологическом понимании, не связанном с моральной упречностью.

Подходя, таким образом, к принципиальному моменту, можно сказать, что если теория желает быть истинной и воспринятой, то она должна быть прежде всего внутренне непротиворечивой и последовательной. Однако именно последнего и не достаёт теории виновности М.Р.С.: прибегнув к общему постулированию нерелевантности error juris ввиду несоотносимости лежащей в основе понятия юридической ошибки идеи моральной упречности с самим по себе совершением неправомерного поступка с требуемым элементом виновности в его строго психологическом понимании, составители кодекса одновременно подразумеваемо признали значение моральной упречности как одной из концептуальных характеристик субъективной составляющей преступления, допустив в ряде ситуаций релевантность error juris именно ввиду отсутствия моральной порицаемости настроя ума деятеля.[801] Теоретический конфликт очевиден: quod erat demonstrandum.