Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей

К радости последующих поколений эволюционистов, Хермон Бампус опубликовал не только выводы из своих расчетов, но и сами первичные данные. По мере того как методы статистического анализа становились все совершеннее, к этим данным обращались разные группы исследователей, проверяя и перепроверяя выводы Бампуса. Выяснилось, что подлинная картина смертности воробьев города Провиденс была сложнее, чем это виделось почтенному профессору. На нее влиял фактор половых различий, который Бампус почему-то не принял в расчет. Преимущественное выживание «золотой середины» подтвердилось только для самок, а вот среди воробьев-«джентльменов» самыми стойкими оказались те, что покрупнее; субтильные особи почти все очутились в списках покойников{333}. При этом самцы в целом были более живучими; доля погибших среди них меньше, чем среди самок (рис. 8.1).

Несмотря на то что результаты Бампуса подверглись некоторому пересмотру, главный его вывод остался без изменений: старуха с косой уничтожает свои жертвы разборчиво, а не вслепую{334}. Жизнь и смерть подчиняются каким-то правилам, а не глупому везению, раздающему из прихоти счастливые билеты.

Рис. 8.1. Вероятность выживания у самок воробьев по данным промеров Бампуса. Источник:представлено в модифицированном виде

Сейчас, в эпоху высокотехнологичной экспериментальной биологии, работающей на молекулярном уровне, исследование Бампуса может кому-то показаться «простым, как мычание», элементарным. Для понимания его важности надо обратиться к исторической ситуации, в которой оно проводилось.

?

Рискуя надоесть своим читателям, я хочу еще раз повторить одну мысль, важную для понимания не только данной главы, но и всей книги. Дарвинизм – это не о том, что «живые организмы эволюционируют» (об этом и ламаркизм, и множество других «-измов»). И уж, конечно, не о том, что «мы произошли от обезьяны». Дарвинизм в подлинном смысле – учение об эволюции путем естественного отбора. В этом его суть, новизна и, выражаясь современным слогом, месседж. Опровергните естественный отбор, докажите, что он не существует или не работает, и дарвинизм мертв.

Сходя в могилу, Дарвин оставил вопрос о реальности естественного отбора открытым. В день его смерти ключевая концепция была, по существу, умозрительной. Еще в 1859 г. Адам Седжвик чутко подметил, что концепция эта родилась у Дарвина в ходе размышлений, как логический вывод из ряда исходных предпосылок, т. е. дедуктивно. К концу века ситуация не слишком изменилась. Даже такой убежденный и последовательный дарвинист, как Август Вейсман, в 1893 г. признал, что механизм действия естественного отбора детально не описан, потому что сделать это чрезвычайно трудно, на грани возможного{335}. Никто в природе ничего подобного не наблюдал, а если и наблюдал, то едва ли мог привести этому серьезные, способные убедить ученых доказательства. Если, конечно, не считать социал-дарвинистские аргументы, подобные тем, что выдвигал известнейший в свое время немецкий географ Ратцель:

Как можно усомниться в реальности естественного отбора, читая о том, как последние остатки примитивных племен тают, как снег под лучами солнца, едва только они вступают в контакт с европейцами, и о том, как европейские народы за три столетия целиком заселили огромные континенты{336}.

В конце XIX в. сторонники Дарвина, покоренные мощью его логики и «уверовавшие» в естественный отбор, были почти безоружны – и Вейсман это тоже признавал – перед лицом придирчивых критиков, требовавших прямых доказательств, а не мысленных экспериментов и аналогий. Критиков не убеждала даже явная параллель с искусственным отбором, производимым людьми (его результаты – разнообразные породы собак, голубей, сорта яблок и роз и многие другие организмы, созданные усилиями человека). «Докажите, что естественный отбор действительно происходит в природных условиях», – настаивали они.

Но где его искать и как доказывать?

На рубеже веков почти все ученые сошлись на том, что самые лучшие доказательства – экспериментальные, основанные на точном количественном подходе, измерениях, статистическом анализе данных. Джон Мерц в своей известной «Истории европейской мысли в девятнадцатом столетии» предсказывал, что наука в ХХ в. будет