Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей

Выслушаем сначала сторону обвинения. По ее утверждению, Дарвин, пусть и невольно, проложил дорогу расистским и человеконенавистническим идеологиям, взявшим в его трудах «научные» доводы в свою поддержку. Дарвин сам был расист, а его концепцию борьбы за существование стали использовать пришедшие к власти национал-социалисты для оправдания творимых ими зверств. Геккель – еще хуже. Он не только пропагандировал дарвинизм среди народных масс, выпуская одну за другой популярные книжки об эволюции, но проповедовал еще более ужасные социал-дарвинистские идеи, настаивал на врожденном неравенстве человеческих рас и был к тому же откровенным антисемитом.

Тактика адвокатов Дарвина строится обычно на том, что прямое влияние его теории на формирование мировоззрения Гитлера едва ли доказуемо. По крайней мере, сам Гитлер не называл Дарвина в числе своих «духовных отцов» и не ссылался на его труды, которые, скорее всего, никогда не читал. Есть веские основания считать, что он познакомился с дарвинизмом через вторые-третьи руки, по тенденциозным пересказам и переделкам. Интересы Гитлера были так далеки от теоретической биологии, что я с трудом представляю его с головой ушедшим в чтение «Происхождения видов».

С Геккелем, надо признать, дело обстоит сложнее. Мы уже видели, что он поддался соблазну социал-дарвинизма и выдавал порой такие идеи, которые пришлись бы по вкусу самому последовательному из нацистов. Воспользовавшись ими, некоторые биологи гитлеровской Германии объявили Геккеля «пророком национал-социализма» – спустя 15 лет после смерти автора{256}. Но вот с предполагаемым антисемитизмом Геккеля у его критиков никак не вытанцовывается. Роберт Ричардс раскопал в одной старой книге интервью Геккеля, в котором тот вполне уважительно отзывается о евреях, выросших в Германии, называет их верными друзьями свободы и просвещения и признает их большой вклад в немецкую культуру{257}. Правда, о евреях, мигрировавших в Германию из стран Восточной Европы, ментально чуждых новой стране проживания и неспособных усвоить ее «культурный код», Геккель отзывался пренебрежительно. Но его позиция все-таки очень далека от зоологического антисемитизма гитлеровцев, преследовавших евреев вне зависимости от места их рождения и воспитания. В иерархии человеческих рас, составленной Геккелем, семитские народы находятся всего чуточку ниже, чем бледнолицые индогерманцы («венец эволюции»), и гораздо выше, чем презренные папуасы и австралийцы, ниже которых только «питекантропус алалус»{258}. В общем, Гитлер «заразился» антисемитизмом вовсе не от Геккеля, а от некоторых австрийских политиков начала прошлого века, в чем сам охотно признавался{259}. А что касается расизма, мы уже знаем: в той или иной форме ему были подвержены очень многие влиятельные интеллектуалы на рубеже XIX и XX вв., и видеть источник гитлеровского расизма именно в Дарвине с Геккелем – как минимум относиться к ним предвзято.

Кстати, о предвзятости. Эта тема также активно используется адвокатами Дарвина.

Великий древнеримский историк Корнелий Тацит, начиная рассказ о событиях конца царствования императора Августа и правлении последовавших за ним властителей Рима, обещал вести его sine ira et studio, то есть «без гнева и пристрастия»{260}, объективно и непредвзято. Принято считать, что это ему не вполне удалось, и немудрено: трудно блюсти олимпийское хладнокровие, повествуя о деяниях таких «героев», как императоры Калигула и Нерон. Но сказано было хорошо, и этот девиз давно сделался идеалом для авторов исторических сочинений. Достижим ли он в принципе – большой вопрос, но стремиться к sine ira et studio нужно.

Критики Гэсмена и особенно Вейкарта не устают повторять, что в их книгах сравнительно мало ira, но зато studio присутствует во всей красе. Иными словами, эти историки очень избирательно относятся к подбору аргументов, не брезгуют тенденциозным цитированием и закрывают глаза на факты, неудобные для их любимых концепций. По крайней мере, в случае профессора Вейкарта можно указать вероятную причину такого пристрастия.