Метафизика столицы. В двух книгах: Две Москвы. Облюбование Москвы

Что манифестация нового византизма сопровождалась переносом храма с Воробьевых гор в Арбат, не означает разобщения этих холмов между источниками Просвещения, ведь византизм мог быть провозглашен и с Гор. Дело не в том, с какого из холмов, а в том, каким холмам он был преподан. Преподанный с Волхонки, византизм адресовался главным образом холму Кремля. Будь он преподан с Воробьевых гор, адресовался бы Семи холмам. Однако Третий Рим значит Второй Константинополь, Кремль и Москва творились в лоне старого, живого духа Византии и манифестируют его с русской сакральной и художественной полнотой.

Храм на Волхонке никогда не превозможет этого противоречия. Кремль вечно будет лучшей Византией. И, между прочим, лучшим Римом и Флоренцией в Москве, чем даже дом Пашкова. Кремль остается лучшим утверждением вселенского, чем опыт тоновского храма, как раз оставшийся весьма провинциальным, местным.

Попытка византийской реставрации, предпринятая Николаем I, уценена, чтоб не сказать скомпрометирована, качеством архитектуры. Вместе с эпохой Просвещения зачем-то довелось преодолеть архитектуру. Наверное, преодоленным оказался видеоцентризм допушкинской культуры. Дух ныне веял не в архитектуре. Николай же был строителем.

Для постановки знаков нового Средневековья пришлось искать каких-то новых мест, поскольку старые были полны Средневековья подлинного. Византизм как будто начинал сначала те места, куда хватало Тона и его адептов. Как храм Спасителя расцентровал Москву, его тираж в провинции расцентровал иные города и даже села.

Масонство Витберга и мистицизм Благословенного царя делали храм на Воробьевых отрицательной, но содержательной, не внешней только антитезой к ортодоксии Успенского собора. Тогда как антитеза тоновского храма к тезису Успенского собора остается внешней. Эта внешняя полемика двух кафедральных храмов сразу ранила Москву.

Храм-спаситель

При Сталине борьба за сохранение церквей от упразднения и сноса временами принимала форму торга. Чудовище желало кушать. Общественность могла, к примеру, предложить ему за церковь у Красных Ворот церковь в Красном Селе (предполагалось, видимо, что пожиратель хочет красного).

Чудовище желало, но не съело Кремль. Да, оно съело монастырское ядро Кремля, две церкви на подоле и одну во внутреннем дворе дворца, два зала из числа дворцовых интерьеров. Но сохранились и дворцовое ядро, и главные казенные строения, и крепость, и, что удивительно, ядро соборное.

Храм на Волхонке в самом деле был шапкой города. Шапкой над окопом в час сражения. Шапкой не там, где голова. Мишенью во спасение Успенского собора, Ивана Великого и всей Соборной площади, Василия Блаженного.

Он храм-спаситель.

Став на Горах, храм мог бы дать себя за целый город, за сорок сороков. Тогда он должен был бы выглядеть иначе, чем у Витберга. Там нужен был храм-город, храм-Москва, со множеством верхов, с господством множества над целым.

В Занеглименье явился храм, способный дать себя во всяком случае за Кремль. В нем провиденциальны сами недостатки: и завышение масштаба, и навязчивая близость ко Кремлю, и возгонка мемориальной ценности.

Старинное и напряженное борение с Кремлем делало край Арбата предпочтительным для постановки храма с таким метафизическим заданием. Он вызвал на себя огонь, как подобает цитадели; отвел его, как отводная стрельница.

Провидел ли подобное кто-либо из создателей собора? Мы знаем лишь, что выбор места и строительство осуществились в пору не вполне известных прорицаний. В историософски напряженную эпоху Николая I, сравнимую по напряжению с эпохой старца Филофея. В поле провидений, размеченном фигурами святого Серафима и святого Филарета, самого царя и его ушедшего брата.

Над потопом

Лужники и Воробьевы горы

М. В. Добужинский. Умиротворение. 1905

Глава I. Воробьево

Дай Бог, чтобы Москва, как некогда вселенна

При Ное от проказ омытая водой,

В горниле тяжких бед огнями искушенна,

Очистилась от всех крамол своих золой!

Тогда нас паки с ней и пепел не разлучит.

Князь И. М. Долгоруков. Плач над Москвою. (1812)

Мосты

Впервые нрав реки у Воробьевых гор отмечен в хрониках под 1533 годом, в рассказе о кануне смерти Василия III. На богомолье в Ламском Волоке князь занемог так неприглядно, что стеснялся въехать в город с ожидавшей стороны, и потому стал в Воробьеве, дворцовом селе.

Первое упоминание о Воробьеве находим в духовной грамоте великой княгини Софьи Витовтовны, прабабки Василия. Правнук облюбовал село после 1521 года, когда Мехмет-Гирей пожег другую великокняжескую подмосковную Остров. Несколько дней Василий прятался от недруга в стогу, передает в своих записках Герберштейн. А местная легенда добавляет, что стог стоял именно в Воробьеве, где татары пили мед из погребов Василия.