Метафизика столицы. В двух книгах: Две Москвы. Облюбование Москвы

Федор Петрович Гааз переменился на салтычихином дворе; можно сказать, он здесь родился. Вырос из земли, налитой кровью ста тридцати девяти женщин и трех мужчин, садистски умерщвленных здесь, а не в деревне, под предлогом нечистоты полов и барского белья. До государыни дошел мужик, лишившийся трех жен: кошмар тянулся десять лет. И на глазах у всей Москвы. Убивица даже бравировала безнаказанностью.

Эти полы, нечистые от крови, это кровавое белье четверть столетия отбеливал святой доктор. Отбеливал совесть Москвы и России, искупал чужое, в чем-то общее преступление. Тяжелое тем более, что Салтычиха прожила еще треть века после гражданской казни, пережила казнившую ее императрицу и томила Москву своим присутствием в тюрьме Ивановского монастыря, причем сначала в клетке, через которую жалила любопытных прутом.

В труд облегчения этой давящей тяжести Гааз недаром вовлекал аристократов, особенно аристократок. Княгиня Шаховская основала милосердную обитель «Утоли моя печали». Ее сестра княгиня Трубецкая, разорив себя благотворением, встретила старость в углу фамильного особняка, принадлежавшего теперь другому человеку. Гааз составил по-французски «Призыв к женщинам» – проповедь, кроме прочего, сочувствия и сострадания к слугам и зависимым людям. Александр Тургенев, когда-то провожавший гроб Пушкина в Святые Горы, встал рядом с Гаазом, подавая помощь осужденным на Воробьевской пересылке, где смертельно простудился.

Кто знает, какие горшие несчастья, чем те, что выпали и выпадут, отвел от нас Гааз и эти люди, поспешившие за ним с добром.

«Урод рода человеческого» – написала Екатерина Великая на приговоре Салтычихи. Но и Гааз – урод, юрод, вернувший слову его плюс. Отбеливший это слово, как салтычихины полы, как общую совесть, от крови, пролитой на Кузнецком Мосту.

На краю Кучкова Поля с его темой поединка власти и земли.

Дом Собакина на Кузнецком Мосту. Чертеж из Альбомов Казакова. Около 1800

Дом ужасов

Конечно, дом Малюты Скуратова есть в каждом уважающем себя квартале старой Москвы. Другое дело Ромодановский. Вот Алексей Толстой в романе «Петр Первый» поселяет князя-кесаря в начале Мясницкой улицы. Причем двумя дворами, жилым и пыточным. Литературный вымысел (дворы главы Преображенского приказа известны в Камергерском переулке и на Большой Никитской улице) пришел под бок новейшего, лубянского сыскного и пыточного двора.

Преображенский приказ помещался на Яузе, в селе, которому обязан именем. Однако на углу Мясницкой и Лубянской площади, согласно Сытину, располагалось другое детище Петра – Тайная канцелярия.

Речь, вероятно, о палатах бывшего Рязанского архиерейского подворья, «дома ужасов», снесенного в начале XX столетия. Снос вызвал романтическое возбуждение, передавшееся Гиляровскому, который утверждал, что открывались подвалы на подвалах, отыскивались цепи и скелеты.

Тайная канцелярия, учрежденная в 1718 году в Петербурге для дознания по делу царевича Алексея, действительно имела филиал в Москве, деля (или, напротив, смешивая) роль с Преображенским. Когда Приказ был упразднен, его преемницей де-юре стала Канцелярия. И переехала на Яузу.

Петр III манифестом упразднил Тайную канцелярию, запретил «ненавистное изражение» – сыскной клич «Слово и дело!» – и предложил Сенату учредить Тайную экспедицию. Учреждение совпало с воцарением Екатерины, и в том же 1762 году новая Экспедиция арестовала Салтычиху.

Считается, что бывший дом Рязанского подворья принят Экспедицией от упраздненной Комиссии о Пугачеве, тринадцатью годами позже. Но Гиляровскому передавали запись слов Чередина, секретаря московской Экспедиции во всю сорокалетнюю эпоху Екатерины и Павла, который утверждал, что видел в доме Салтычиху, а не только Пугачева.

Словом, традиция назначила этому месту быть центром политического сыска.

Чему служила Экспедиция – тайной ли силе места или внеположной, в том числе и просто петербургской власти? Ответ будет двояким, даже двоящимся, как многое в судьбе Кучкова Поля. Например, дознание о Новикове, отправлявшееся в доме Экспедиции, было заострено против международного масонства и французской революции; однако же московское масонство новиковского колена было антиреволюционным.

Две «России»

Два дома Страхового общества «Россия», до перестройки одного из них, что на Лубянской площади, могли казаться оборотами друг друга. Между их фасадами словно заключено раздавшееся до бульваров Кучково Поле. Протяженный дом «Россия» на Сретенском бульваре оформляет его край в предельно представимой дальности.

Архитектурная активность Страхового общества по-новому оформила встречу Кремля и Яузы. Он представал ей крепостным фасадом на Сретенском бульваре, она ему – немного бюргерским, петровским, немецко-слободским фасадом на Лубянской площади.