Метафизика столицы. В двух книгах: Две Москвы. Облюбование Москвы

Недаром путь Пьера Безухова, с кинжалом под мужицким кафтаном, 3 сентября 1812 года лежал «на Арбат к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно быть совершено его дело» – убийство Наполеона. Правда, «…ежели бы он и не был ничем задержан на пути, намерение его не могло быть исполнено уже потому, что Наполеон тому назад более 4-х часов проехал из дорогомиловского предместья через Арбат в Кремль…»

Церковь Николы Явленного. Литография по рисунку Н. А. Мартынова. 1852. Изображена снесенная в 1846 году церковь XVI века

Накануне по Арбату вступал в Москву французский авангард. Маршал Мюрат, пишет Толстой, остановился «около середины Арбата, близ Николы Явленного <…>, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin»».

В 1930-е годы на месте снесенной Никольской церкви предполагали строить дом командного состава Красной армии: ведомство обороны располагалось по соседству, в бывшем Александровском училище.

Глава III. Дом-роман

Юнкера

Усадьба будущего Училища на Знаменке образовалась при Апраксиных, в исходе XVIII века, из трех кварталов. Конгломерат из множества строений с тремя дворами и с огромным главным домом представлялся домом-городом уже тогда. А при военных он казался огражденной крепостью благодаря глухой ограде вдоль бульвара и по Знаменке.

Эта ограда и создаваемое ею впечатление одни остались неизменны после перестройки дома Министерством обороны. Крепостное впечатление даже усилилось: за домом, в Колымажном переулке, появилась башня, перекликаясь с башней «Моссельпрома» через площадь. Перестройка шла в 1944–46 годах, знаменуя наступление Победы.

Дом Александровского военного училища. Фото конца XIX века

У Куприна в романе «Юнкера» есть все, что нужно знать об Александровском училище, родном писателю, и трудно вспомнить дом в Москве, описанный на большем числе страниц. Как дом-город, он обнаруживает средокрестную природу Арбатской площади, заимствованную у Боровицкой. А дому-городу нетрудно превратиться в дом-роман.

Московитость дома и романа такова, что юнкера втайне считают несправедливостью судьбы жизнь государя в Петербурге. Училище есть средоточие военного присутствия в столице невоенной. Новый образ военного Арбата, пересказ средневековой темы.

Другой Арбат

Вокруг Училища лежит Арбат интеллигенции. Но, кажется, интеллигентское теряет силу на пороге дома и романа. Арбат интеллигенции и дом-роман разделены стеной.

Однако эти два лица́ суть ли́ца одного. Старинное двуличие Арбата как предместного холма сказалось в пореформенные годы во взаимном отчуждении военного училища, на старой роли отводного укрепления Кремля, – и разлитой вокруг нее, держащейся за каждый дом интеллигентской фронды.

Интеллигенция располагала собственными цитаделями для сосредоточения фрондерства. Юнкеру Александрову, герою и alter ego Куприна, припоминается «тот бледный, изношенный студент, который девятого сентября, во время студенческого бунта, так злобно кричал из-за железной ограды университета на проходивших мимо юнкеров: «Сволочь! Рабы! Профессиональные убийцы, пушечное мясо! Душители свободы! Позор вам! Позор!»

Университет в его позиции на Моховой был обречен служить одним из лиц Арбата перед лицом Кремля. В природе Университета и в его архитектурной мимике смешались фронды Грозного и Герцена.

Дом Александровского училища (слева) на панораме Арбатской площади. Фототипия. Между 1901 и 1905. Фрагмент. Показаны фасад и двор по Пречистенскому бульвару. В остром ракурсе, – главный фасад по Знаменке

Сила, сосредоточенная в Александровском училище, той же, арбатской природы, но другого направления. Пока слова студента ей горох. Однако в противостоянии гражданском Арбат военный может повернуться и совпасть с Арбатом фронды. Так это было, без необходимости, в опричнину и, по необходимости, в исходе Смуты.

Интеллигентский же Арбат, чья боевая разрушительная сила рассредоточена пока что по квартирам и особнякам (бомбисты с мастерской были соседями Бориса Зайцева, а Горький привечал их сам), – этот Арбат рассчитывает овладеть и средоточием защитной силы. Овладеть во зло, как царь опричников, а не во благо, как Пожарский.

Разумеется, на внешнюю угрозу Арбат военный отвечает недвусмысленно. «Нет, не прав был этот студентишко, – думает сейчас Александров, допевая последние слова молитвы Господней. – Он или глуп, или раздражен обидой, или болен, или несчастен, или просто науськан чьей-то злобной и лживой волей. А вот настанет война, и я с готовностью пойду защищать от неприятеля: и этого студента, и его жену с малыми детьми, и престарелых его папочку с мамочкой. Умереть за отечество. Какие великие, простые и трогательные слова! А смерть? Что же такое смерть, как не одно из превращений этой бесконечно непонимаемой нами силы, которая вся состоит из радости.»

То говорит защитный центр Москвы, Кремля. Но ясность станет невозможной в 1917 году.

Глава IV. Октябрь семнадцатого

Семь дней