Междукняжеские отношения на Руси. Х – первая четверть XII в.

Из сообщения Титмара Мерзебургского, относящегося к 1018 г., можно заключить, что население Киева достаточно быстро перешло на сторону Ярослава, но после того, как он потерпел поражение на Буге от войск Болеслава Храброго, сохраняло верность недолго. Хронист пишет, что «хотя жители и защищали его (город. – Д. Б.), однако он быстро был сдан иноземному войску: оставленный своим обратившимся в бегство королем, [Киев] 14 августа принял Болеслава и своего долго отсутствовавшего сениора Святополка, благорасположение к которому, а также страх перед нашими обратили [к покорности] весь тот край. В соборе Святой Софии (sancte monasterio Sofhiae), который в предыдущем году по несчастному случаю сгорел, прибывших с почестями, с мощами святых и прочим всевозможным благолепием встретил архиепископ этого города», а вскоре «вышеупомянутый сениор с радостью [стал принимать] местных жителей, приходивших к нему с изъявлением покорности»

[194]. Таким образом, можно сделать вывод о том, что политические симпатии киевской городской общины были неустойчивыми, меняясь в зависимости от обстоятельств. Более последовательной была политическая позиция Новгорода, где Ярослава после переезда в Киев (по свидетельству приведенного в НІЛМ списка «А се князи Великого Новагорода»), сменил во главе местной администрации сын бывшего посадника Добрыни Константин («…Первыи князь по крещении Вышеславъ, сынъ Володимерь. По немь братъ его Ярославъ, и володяше землею, и идя Киеву, и посади в Новегороде Коснятина Добрыничя»)[195]

.

Назначение посадником Константина могло быть одним из условий политического компромисса, который, с одной стороны, позволял Ярославу в какой-то степени удовлетворить местное население, а с другой – сохранить контроль над городом в руках своего близкого родственника. Впрочем, несмотря на то что Константин Добрынич был двоюродным дядей Ярослава, он в большей степени зарекомендовал себя как выразитель интересов города. Это предположение подтверждает летописный рассказ о событиях 1018 г.: когда Ярослав после поражения на Буге бежал в Новгород, откуда хотел плыть дальше за море, «посадникъ Коснятинъ, сынъ Добрынь, с Новгородьци расекоша лодье Ярославле, рекуще: „хочемъ ся и еще бити съ Болеславомъи съ Святополкомь“». Здесь посадник выступает заодно с городской общиной, все представители которой финансируют новую военную кампанию князя («начаша скотъ събирати, от мужа по 4 куны, а от старостъ по 10 гривен, а от бояръ по 18 гривен; и приведоша варягы, [и] вдаша имъ скотъ, и совокупи Ярославъ воя многы»)[196], из чего можно заключить, что к тому времени жители Новгорода имели собственный интерес в борьбе со Святополком

[197]. Однако слишком инициативный администратор, в конце концов, оказался неугоден князю, который принял решительные меры: в Софийской I летописи (под 1019 г.) и Новгородской IV летописи (под 1020 г.) сообщается, что Ярослав разгневался на Константина и заточил в Ростове, а через три года приказал убить в Муроме[198]

.

Теперь перейдем к вторичному слою летописного текста в статье 6523 г., где рассказывается об убийстве Святополком Бориса и Глеба. Рассмотрение этой проблемы осложняется историографическими представлениями о десигнации Владимиром Святославичем младших сыновей в качестве наследников киевского стола. Усилиями В.Н. Татищева и С.М. Соловьева сложилась гипотеза о том, что Владимир предполагал передать киевский стол Борису, своему старшему сыну от брака с царевной Анной, заключенного после принятия христианства, в обход сыновей от других браков (при этом саму царевну считали дочерью то болгарского царя Петра, то византийского императора Романа II)[199]. Поскольку и в ПВЛ, и в «Анонимном сказании» Борис и Глеб называются сыновьями неизвестной «болгарыни», следует подчеркнуть, что гипотеза об их византийских корнях основывается на известии, которым мы обязаны составителю «Тверского сборника», памятника первой трети XVI в., который первым назвал Бориса и Глеба сыновьями византийской царевны[200]. Эту же версию повторил более поздний свод XVI в., известный как «Новый Владимирский летописец»[201]. В этом «синтетическом» виде гипотеза о происхождении Бориса и Глеба существует по сей день, продолжая вызывать множество вопросов. С одной стороны, на болгарское происхождение Бориса может указывать его княжеское имя, которое носили два правителя Дунайской Болгарии. С другой стороны, крестильное имя Бориса – Роман – дает возможность предполагать его принадлежность как к династии Василия I (он мог получить это имя в честь Романа II), так и к царскому роду Дунайской Болгарии (имя Роман носил последний царь ЗападноБолгарского царства из рода Симеона Великого).