Междукняжеские отношения на Руси. Х – первая четверть XII в.

Роль Ярослава в процессе развития Борисоглебского цикла и его инкорпорации в Начальное летописание в виде повести «Об убиении» претерпела кардинальное изменение: если изначально он был всего лишь мятежным новгородским князем, которому в кровопролитной борьбе удалось закрепить за собой киевский стол, то после внедрения в летопись «борисоглебского» сюжета приобрел ореол мстителя за убитых братьев[250]. Уже в повести «Об убиении» предпринималась попытка представить Ярослава в качестве защитника, по крайней мере, одного из князей-мучеников: вероятно, отталкиваясь от летописного свидетельства о послании Предславы с известием о смерти отца, составитель повести создал на его основе сюжет о том, что по получении этой информации Ярослав попытался предупредить о грозящей опасности Глеба («…В се же время пришла бе весть къ Ярославу от Передъславы о отни смерти, и посла Ярославъ к Глебу глаголя: „не ходи, отець ти умерлъ, а братъ ти убьенъ от Святополка"»)

[251]. Этим предупреждением роль Ярослава в повести «Об убиении» исчерпывается. Для того чтобы придать новгородскому князю статус мстителя за убитых братьев, в конце летописной статьи 1015 г., за сообщением о выступлении князя из Новгорода была сделана вставка («и поиде на Святополка нарекъ Бога, рекъ: „не я почахъ избивати братью, но онъ; да будеть отместьникъ Богъ крове брата моея, зане без вины пролья кровь Борисову и Глебову праведною; да и мне си[ц]е жестворить, но суди ми Господи по правде, да скончается злоба грешнаго"»)[252]

. Тот же мотив повторялся в летописной статье 1019 г., где в уста князя была вложена молитва в отомщение убитых братьев перед битвой на Альте («Ярославъ ста на месте идеже убиша Бориса, въздевъ руце на небо рече: „кровь брата моего вопьеть к тобе Владыко, мьсти от крове праведнаго сего, якоже мьстилъ еси крове Авелевы, положивъ на Каине стенанье и трясенье, тако положи и на семь."»)[253].

Аналогичная апология мести Ярослава с отсылкой к библейскому контексту присутствует в паримийных чтениях[254]и в «Анонимном сказании» («.Прочее же сь трьклятый прииде съ множьствъмь печенегъ, и Ярославъ, съвъкупивъ воя, изиде противу ему на Льто и ста на месте, идеже бе убиенъ святый Борисъ. И въздевъ руце на небо и рече: «Се кръвь брата моего въпиеть къ тебе, Владыко, якоже и Авелева преже. И ты мьсти его, якоже и на ономь положи стонание и трясение на братоубиици Каине, ей, молю тя, Господи, да въсприиметь противу тому»)[255]

. Подобная трансформация могла быть вызвана двумя факторами, актуальными для конца XI – начала XII в.: во-первых, попыткой теснее связать фигуру мятежного новгородского князя с набиравшим авторитет культом князей-страстотерпцев; во-вторых, стремлением оправдать борьбу Ярослава против Святополка в условиях формирующегося представления о приоритете «брата старейшего» созданием альтернативного мотива о «праведной мести» за братоубийство; для составителей «Анонимного сказания» этого оказалось достаточно, но составители ПВЛ пошли дальше и на одном из этапов формирования летописного текста приписали Ярославу старшинство перед Святополком.

Итак, можно говорить, что при распределении княжений между своими сыновьями Владимир Святославич следовал практике, введенной его отцом, однако на этот раз система имела некоторые черты политической «вертикали», поскольку сложившаяся система была обусловлена генеалогическим старшинством ее инициатора, которое, как позволяют заключить отдельные факты, все же не наделяло его непререкаемым авторитетом. К 1015 г. в результате внутрисемейных конфликтов эта политическая система фактически распалась, а так как порядок наследования остался неурегулированным, это обстоятельство привело к столкновениям между его сыновьями, так как концепция о приоритете в княжеской семье «брата старейшего» еще не сложилась, поскольку упоминания о «старейшинстве» появляются только во вторичном слое летописного текста, повествующем об убийстве Бориса и Глеба, и в сюжетно сходных с ним памятниках Борисоглебского цикла, появление которых датируется второй половиной XI – началом XII в., что позволяет обосновать предположение о том, что в этот период реализация новых принципов регулирования междукняжеских отношений на базе идей «братолюбия» и «старейшинства» была атрибутирована князьям, погибшим в династической борьбе начала столетия, получив с помощью их формировавшегося культа своеобразную «каноническую санкцию»; предположение, которое до сих пор не выходило за рамки общих рассуждений[256]. Мы показали, как в процессе развития «коллективного совладения» в княжеском роду происходила постепенная дискредитация представления о единовластном правлении, в условиях масштабного «окняжения» земель с конца X в. ставшей своеобразной политической утопией, реализация которой была приписана Святополку I.

Трансформация Городецкого компромисса 1026/27 г. в летописной традиции