Междукняжеские отношения на Руси. Х – первая четверть XII в.

Такую атрибуцию мы находим только в одном месте – в летописном некрологе к сообщению о гибели князя в 1078 г. («Бе же Изяславъ мужь взоромъ красенъ и теломъ великъ, незлобивъ нравомъ, криваго ненавиде, любя правду; не бебо в немь лсти, но простъ мужь умом, не вздая зла за зло. Колико бо ему створиша кияне: самого выгнаша, а дом его разграбиша, и не взда противу тому зла. Аще ли кто дееть вы: сечець исече, то не сь то створи, но сынъ его. Пакы же брата его прогнаста и, и ходи по чюжеи земли блудя, и седящю ему пакы на столе своемь. Всеволоду пришедшю побежену к нему, не рече ему: „колико от ваю прияхъ, не вдасть зла за зло“, но утеши рек: „елмаже ты брате мои показа ко мне любовь, введе мя на столъ мои и нарече мя старейшину собе (курсив наш. – Д. Б.), се азъ не помяну злобы первыя, ты ми еси братъ, а я тобе и положю главу свою за тя“»)[353]. По большей части, содержание этого некролога представляет собой пересказ фрагментов статей 1068 г., 1073 г. и первой части той же статьи 1078 г. Но в первой части статьи 1078 г., где приведена речь Изяслава, о «старейшинстве» не упоминается. Нет этой информации и в статье 1077 г., рассказывающей о примирении Изяслава с Всеволодом, где изложение событий представлено в виде протокольной констатации факта («Всеволодъ же [иде] противу брату Изяславу на Волынь и створистамиръ. И пришедъ Изяславъ седе Кыеве месяца иуля 15 день»)[354]. Из этого можно сделать вывод, что Изяслав вернулся на киевский стол благодаря политическому компромиссу, а не привилегированному положению «брата старейшего». Более того, в первой части статьи 1078 г. князь подчеркивает приверженность иному политическому принципу – принципу братского совладения («аще будеть нам причастье в Русскеи земли, то обема, аще лишена будеве, то оба, азъ сложю главу свою за тя»). Данное противоречие позволяет отнести упоминание о «старейшинстве» в статье 1078 г., которое якобы признал Всеволод, к позднейшим дополнениям. Но если первая часть статьи, где Изяслав Ярославич выступает поборником братского совладения, могла появиться не раньше, чем в самом конце 1070-х или в начале 1080-х гг., то следующий этап формирования, на котором к первоначальному тексту был присоединен пространный некролог, следует отнести к более позднему времени – иначе объяснить изложение под 1078 г. одних и тех же событий сначала в виде прямой речи, а затем в виде «резюме» не представляется возможным. Данное наблюдение органично сочетается с точкой зрения П.П. Толочко, отметившего, что текст статьи 1078 г. «не производит единого и цельного повествования»[355], а также с предположением Б.А. Рыбакова, отнесшего появление панегирического некролога князю к княжению Святополка Изяславича[356], и С.М. Михеева, который атрибутировал его одному из составителей «Начального свода»[357], что, в совокупности, может служить дополнительными аргументами в пользу гипотезы Л.В. Черепнина. Итак, с одной стороны, есть основания полагать, что упоминание о приоритете «старейшинства» в статьях 1054 и 1078 гг. появилось одновременно; с другой стороны, это согласуется с фактом текстологической близости статей 1054, 1093 и начала статьи 1097 г. Данное обстоятельство заставляет пересмотреть утверждение Н.В. Шлякова и А.А. Шахматова о том, что появление запрета на нарушение границ в тексте статьи 1054 г. связано с событиями 1073 г. Переворот 1073 г. лишь создал прецедент «преступления предела братнего» в семье Ярослава, но пик злоупотребления им падает на конец XI столетия. В этом отношении династическая коллизия 1073 г. мало чем отличается от династических коллизий 1090-х гг., поэтому введение данной «нормы» в текст статьи 1054 г. можно приурочить ко времени Святополка Изяславича и Владимира Мономаха, отказавшегося в 1093 г. от «внеочередного» занятия княжеского стола в Киеве, выступив поборником доктрины «старейшинства»[358], которой, как следует из дальнейшего изложения его политики, он руководствовался в пределах, отвечавших его собственным интересам.