Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

Общие принципы того, как это работает, Горбачев и прежде понимал, сам до перевода в Москву выполняя функции «толкача», а затем лоббируя интересы сельского хозяйства. По сути, такое понимание было доступно всякому, кто занимал в народном хозяйстве позицию хотя бы начальника цеха. Но это было скорее знание того, как действовать вопреки плану: договариваться, добиваться его корректировки, завышения или занижения, устраивать авралы или, наоборот, притормаживать, создавать и использовать излишки и внеплановые запасы, крутиться, менять что-то на что-то нужное, но «не по плану».

Целостное знание о планировании было иллюзорно. Оно возникало из гладких справок, которые для разных руководителей и по разным случаям рисовал аппарат (ЦК, Совмин, Госплан, отраслевые министерства). Мастерство аппарата времен Брежнева состояло в том, чтобы представить справку, которая не слишком разволновала бы руководство. Для этого из тысяч плановых показателей тысячи сотрудников аппаратов выбирали те, которые создавали картину благополучия с «отдельными недостатками». Планы последних пятилеток не выполнялись, но до начала 70-х общие показатели промышленности росли, что позволяло продолжать говорить о верности «социалистического выбора».

Не было и адекватного описания советской экономики. Маркс гениально для своего времени объяснил функционирование экономики капитализма, но коммунизм, при котором «от каждого по способностям, каждому по потребности», оставался умозрительным проектом. «Политическая экономия социализма», которую пришлось изобретать на ходу, чтобы объяснять, что происходит в экономике СССР, была именно политическим, а не экономическим «знанием» (и единственным предметом, который я не сдал с первого раза).

Идея была вроде бы проста. Каждая хозяйка, собираясь в магазин, знает, сколько чего ей надо купить. Акулы капитализма в безудержном стремлении к чистогану стараются навязать ей то, что ей не нужно, поэтому «у них» происходят постоянные кризисы. А мы перевернем эту пирамиду: заранее посчитаем, кому чего сколько нужно, ровно столько произведем и распределим по справедливым, учитывающим покупательскую способность народа ценам.

Возможно, в XIX веке, когда Маркс и Энгельс писали свой «Манифест», эта идея еще имела какое-то право на существование. Но когда в ХХ веке дело дошло до практики, быстро выяснилось, что запланировать и добиться выполнения плана можно только в приоритетных отраслях промышленности, каковыми для руководства СССР всегда оставались оборонные. Во всем, что касалось товаров народного потребления, включая продовольствие, нарастал хаос, а западные экономисты тогда уже доказали утопию предсказания потребительского спроса.

Директор советского магазина, мысля вполне «по-капиталистически», конечно, тоже понимал, какие товары и почем он сможет продать, но ему слали такие, которые никто не покупал, и через какое-то время их приходилось списывать. Производство этих никому не нужных товаров было уже оплачено, в результате нарастал кризис в денежной системе. Каждый руководитель предприятия, пройдя длинный путь и став «зубром», конечно, знал, что у него есть и что он может. Но на уровне отрасли, не говоря уже о народном хозяйстве в целом, картина полностью размывалась. В отчеты включались единицы произведенной продукции, но не было учтено ее качество, которое из-за отсутствия конкуренции становилось все хуже. Чем более широким был взгляд планирующего, тем чаще использовались обобщенные показатели, например, в животноводстве — «белок». Отчеты показывали количество произведенной продукции, например в центнерах зерна, но это отнюдь не гарантировало, что часть этого зерна где-то уже не сгнила или с самого начала не была негодной даже на корм скоту.

Покупателям, которые оказались в магазине одновременно с генсеком, крупно повезло: наверняка на прилавок «выбросили» колбасу. Но загадку ее исчезновения так просто было не разгадать

9 июля 1983

[Архив Горбачев-Фонда]

О заведомой утопичности социалистических планов нельзя было говорить вслух под угрозой отлучения от профессии или партийной должности. Принудительность социалистической парадигмы, в рамках которой учились не только все будущие экономисты, но и специалисты любых других специальностей, а также защищались диссертации, порождала не просто отставание советской науки от предметных экономических теорий, интенсивно развивавшихся на Западе, но вовсе отметала это знание как заведомо бесполезное.

СССР гордился твердыми ценами, которые по основным видам товаров можно было изменить только по решению ЦК: это был не экономический, а политический вопрос. Горбачев приводил аргумент о твердых ценах в полемике с Тэтчер, умалчивая о том, что по таким ценам многие товары уже невозможно было купить. Рост цен, обусловленный необходимостью как-то балансировать плановую экономику, начался отнюдь не при Горбачеве, напротив, он так и не решился на этот шаг, и в период перестройки цены росли только на рынке, но не в государственных магазинах — там просто ничего не было.