Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

На этот вопрос нельзя ответить, анализируя только документы, касающиеся руководства партии, и решения, им принимаемые. Параллельно набирали силу и скорость перемены в другой части партии — той, которая и представляла активную часть гражданского общества в СССР. Оказалось, что общество, хотя и не было никак структурировано, жило, что-то думало и обменивалось мнениями помимо официально существовавших каналов информации. Как только были ослаблены гайки и высказывания стали менее рискованными, взорвался котел гласности, о чем мы будем говорить уже в следующей главе.

Никто в руководстве страны в 1985–1987 годах еще не понимал, что такое публичная политика, ее в СССР просто не было. А гласность ровно это и означала: перевод политического дискурса в публичную плоскость. У Горбачева была и склонность к публичности, и уже какой-то опыт на этом поприще. Вряд ли он тогда думал в таких терминах, просто уверенней чувствовал себя «при свете», а его недоброжелателям никак не удавалось утащить его обратно «в тень».

Анекдот, что ли, рассказали? — про очередь желающих убить Горбачева… (см. начало предыдущей главы)

1980-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Глава 14 Непереводимое слово «гласность» (1988)

Реакция на реактор

За два года до того, как гласность взорвет изнутри котел советской идеологии, в половине второго ночи 26 апреля 1986 года взрыв произошел на Чернобыльской атомной электростанции. За три месяца после аварии скончался 31 человек, 134 человека из числа ликвидаторов перенесли острую лучевую болезнь разной степени тяжести, а сколько еще народа раньше времени умерло, подсчитать невозможно. Из 30-километровой зоны вокруг АЭС было эвакуировано более 115 тысяч жителей, более полумиллиона человек были так или иначе привлечены к ликвидации последствий аварии. Горбачев в «Жизни и реформах» сообщает, что ликвидация обошлась советскому бюджету в 14 млрд (тех) рублей, «а затем поглотила еще несколько миллиардов». На фоне падения цен на нефть и резкого снижения доходов в результате «борьбы с алкоголизмом» эта дыра в бюджете выглядела еще более угрожающей.

Рыжков, а вслед за ним Горбачев получили информацию об аварии под утро 26 апреля, но по советской традиции сначала решили «разобраться», создали комиссию, и ТАСС сообщил о ней лишь в 9 вечера 28 апреля в Киеве, отстоящем от АЭС на 83 км, даже не была отменена первомайская демонстрация.

Катастрофа имела и огромное символическое значение, подорвав остатки веры советских граждан в возможности социалистической экономики: если такая халатность возможна в самой передовой и защищенной отрасли ядерной энергетики, которой до сих пор так хвалился СССР, то что происходит в других?

Как не раз повторял Горбачев, до Чернобыльской катастрофы он был одним человеком, а после стал другим — на этот раз его преображение не ускользнуло от него самого. На заседании Политбюро 3 июля 1986 года он неистовствовал: «Мы 30 лет слышим от вас — ученых, специалистов, министров, что все тут надежно. И вы рассчитываете, что мы будем смотреть на вас как на богов. А кончилось провалом. Министерства и научные центры оказались вне контроля. Во всей системе царили дух угодничества, подхалимажа, групповщины и гонения на инакомыслящих, показуха, личные и клановые связи вокруг руководителей».

«Ведомственность не просто мешала делу, — констатирует он в мемуарах. — С ней „истончалось“ нравственное начало, без которого знание [выделено мной. — Л. Н.] грозит стать источником смертельной опасности. Не выдержал проверки механизм принятия решений». На заседании Политбюро Горбачев также говорил: «Ни в коем случае мы не согласимся скрывать истину [выделено мной. — Л. Н.] ни при решении практических вопросов, ни при объяснении с общественностью… Наша работа теперь на виду у народа и всего мира… Нужна полная информация о происшедшем. Трусливая политика — это недостойная политика».

Интуитивно Горбачев начинает лучше понимать связь знания и власти, а также опасность ложного знания, о чем мы подробно говорили в главе 8. Чтобы укрепить власть за счет большей надежности знания, надо создать механизм его внешней проверки, а это и есть гласность. Ни о каком «ускорении» после Чернобыля уже нельзя было говорить, тем более что и авария была каким-то образом связана с ускорением работы ядерного реактора. Напротив, в лексиконе Горбачева замелькало слово «торможение»: начатые реформы не давали результатов, их, по мнению инициатора, тормозила бюрократия, в первую очередь партийная, так как никакой другой в СССР и не существовало.

В расширении гласности Горбачев видел средство решения тех проблем, которые так страшно обнажил Чернобыль. По существу, она была задумана как иной и более прозрачный режим, переключение на который Горбачев и раньше уже освоил, но для тех же самых прежних механизмов. То, что старые механизмы могут и не выдержать нового режима, как не выдержал ускорения реактор в Чернобыле, по-видимому, еще не приходило ему в голову.