Михаил Суслов. У руля идеологии

Летом 2021 года автор этой книги встречался с другим участником выставки в Манеже – Борисом Жутовским, на глазах которого происходило это импровизированное обсуждение, и спросил: действительно ли Суслов поднимал кулаки и кричал. Художник, не скрывавший своей ненависти к Суслову, дал понять, что Рабичев в своих мемуарах сильно сгустил краски. Правда состояла в том, что Суслов действительно всё время находился рядом с Хрущёвым и умело подбрасывал поленья в разгоравшийся костёр. Об этом впоследствии рассказывал бессменный руководитель студии «Новая реальность» Элий Белютин.

По словам художника, Суслов сознательно шёл на раскручивание скандала и, когда Хрущёв уже вроде отвязался от него и собрался перейти к картинам других авторов, начал сам допрашивать мастера. Читаем мемуары Белютина:

«– Вы не могли бы продолжить объяснения? – его (Суслова. – В.О.) голос был мягок и хрипловат.

– Пожалуйста, – сказал я, глядя в его умные холодные глаза, загоревшиеся, как у прирождённого игрока. – Наша группа считает, что эмоциональная приподнятость цветового решения картины усиливает образ и тем самым создаёт возможность для более активного воздействия искусства на зрителя.

– Ну а как насчёт правдивости изображения? – спросил Суслов.

– А разве исторические картины Сурикова, полные неточностей, образно не правдивы? – возразил я.

Возникла дискуссия, где недостаточные знания ставили Суслова в слишком неудачное положение ученика, и он круто повернулся.

– А что это изображает? – спросил он, указывая на жутковатый пейзаж Вольска Виктора Миронова.

– Вольск, – сказал я, – город цементных заводов, где всё затянуто тонкой серой пылью и где люди умеют работать, будто не замечая этого.

Хрущёв стоял рядом, переводя взгляд с одного на другого, словно слова – теннисные мячи и он следит за силой ударов.

– Как вы можете говорить о пыли! Да вы были когда-нибудь в Вольске? – почему-то почти закричал Суслов. В голосе его прозвучала неожиданная страстность, и я даже подумал, не был ли он там когда-нибудь первым секретарём городского комитета партии.

– Это не фантазия, а пейзаж с натуры, – сказал я. – Вы можете проверить.

– Да там все в белых халатах работают! Вот какая там чистота! – продолжал кричать Суслов.

На цементном заводе белые халаты… Я вспомнил этот город, серый, с чахлыми деревцами. Пыль, которая видна за много километров.

– Да что это за завод? – добивался конкретности Суслов.

– Тут изображён «Красный пролетарий». – Миронов вмешался в нашу перепалку.

– Так почему же у него столько труб? У него их только четыре, – не унимался Суслов. Его уже явно наигранное возмущение должно было показать, что «мазня» компрометирует советскую промышленность.

– При чём здесь трубы? Художник, создавая образ города, имел право для усиления впечатления написать несколько лишних труб, – не сдавался я.

– Это вы так думаете, а мы думаем, что он не имел права так писать, – продолжал напирать Суслов»[254].

К слову, Белютин угадал: Вольск действительно по-своему был Суслову близок и дорог – все же, по сути, его родина.

Уходя из Манежа, уже в гардеробе Хрущёв устроил выволочку Ильичёву. Она произошла на глазах Рабичева. Художник спустя годы вспоминал эту сцену:

«– Зачем вы меня сюда привезли? – обратился он (Хрущёв. – В.О.) к Ильичёву. – Почему не разобрались в этом вопросе сами?

– Вопрос получил международную огласку, о них пишут за границей, мы не знаем, что с ними делать.

– Всех членов партии – исключить из партии, – сказал Хрущёв, – всех членов союза – из союза, – и направился к выходу»

Хрущёв, видимо, подзабыл: в Манеж его завёл не Ильичёв, а Суслов. «Ильичёв, – рассказывал спустя годы в своих мемуарах сын Хрущёва Сергей, – о затее Суслова ничего не знал. О том, что на втором этаже Манежа собрали произведения художников-модернистов, ему сказали только в Манеже. Предпринять что-либо он уже не мог».

Противоположное мнение высказал искусствовед Юрий Герчук: «Хрущёв, уже будучи в отставке, сообщил одному из подвергнутых им разносу художников, Борису Жутовскому, «что вся эта свистопляска с разгромом культуры затеяна была Ильичёвым, чтобы из секретарей ЦК перебраться в Политбюро» (точнее, в Президиум ЦК, так назывался тогда этот высший партийный орган). Слова Хрущёва, снимающего с себя значительную долю вины за происшедшее, по-видимому, не лишены лукавства. Однако активнейшая роль Ильичёва, ставшего как раз в 1962 году председателем Идеологической комиссии при ЦК КПСС, в крутом повороте и зажиме в сфере художественной (и шире – культурной) политики в стране – несомненна»[255].

Вспышка ярости Никиты Сергеевича оставила яркий след в истории, но не столь заметный в судьбах жертв. Сильно никто наказан не был. У нескольких живописцев всё же отобрали билеты членов Союза художников. В партийном же аппарате никого не тронули, все остались на своих местах.

Итак, для чего же 1 декабря 1962 года в Манеже была устроена вся эта комедия? Вывод напрашивается один: ради резкого ослабления влияния Ильичёва.