Милосердие смерти

– Просто пришел мой срок. Смерть же, если говорить медицинским языком, наступила от коронароспазма, по типу Принц-Металла, без формирования зоны инфаркта. Но основная причина – пора. Пришла моя пора покинуть ваш и бывший мой мир.

– То есть если ты сейчас сидишь здесь, значит, смерти нет? Мы будем продолжать жить, покинув этот мир?

– Мне трудно ответить на твой, казалось бы, простой вопрос – тем более если ты видишь меня перед собой и разговариваешь со мной. Но мой ответ не может быть понятен тебе сейчас. Как, например, нельзя было объяснить первобытному человеку, что существуют электромагнитные поля, радиоволны, радиация.

– Ну, скажи, тебе хорошо там?

– Я расскажу тебе… Не было для меня никакого колодца, трубы, тоннеля со светом в его конце. Сначала я абсолютно ничего не понял. Почему меня вытаскивают из машины, зачем начинают массаж сердца. Я ощущал, как было больно, чувствовал, как трещат мои ребра. Мне хотелось орать от боли. Но я не мог. В это же время кто-то из моих врачей начал дышать мне рот в рот. И это было очень противно. Изо рта его пахло пищей и какой-то кислятиной. Затем интубация трахеи. Понимаешь ли ты, что такое интубация трахеи на живую? Я все чувствовал, меня разрывало от боли, а вокруг все орали, что я умер. Дефибриллятор, бесконечное количество разрядов. Я не понимал, за что мне такие мучения? Неужели я так прогневал Господа, что он так меня принимает? Наконец все успокоились. Констатировали мою смерть. На реанимобиле меня повезли в морг. Интубационную трубку вынули из трахеи, тело накрыли простыней. Бригада скорой отпустила пару циничных шуток в мой адрес. Типичный черный медицинский юмор. Затем они уже всю дорогу обсуждали, где будут ужинать, какие-то бытовые проблемы, и я был им абсолютно не интересен. Короче, жизнь продолжалась. А я, как считали, умер. Но я же был там, с ними. Я все слышал, я видел кусок простыни. Я ждал, когда закончится этот кошмарный сон, но он все продолжался…

Меня мучили равно и чувство вины, и вопросы. От чего он умер?

Потом, как я понял, меня привезли в морг и занесли в полуподвал. Переложили на носилки морга. Полупьяные санитары с сигаретами в зубах, под присмотром регистратора раздели меня догола. Описали все вещи. Мерзкие грязные носилки морга, жуткая вонь от лежащих рядом трупов… Ужас разрывал мой мозг.

И это называется смерть? Нет, это ад. Со слов санитаров и регистратора я понял, что в силу моей важности судебно-медицинское вскрытие будет завтра утром. А посему пусть мое тело лежит вместе со всеми трупами, ибо холодильных камер мало, а до утра я не загнию. Это была самая страшная в моей жизни – и теперь и смерти – ночь.

Я принял ситуацию: я умер. Но как же страшна смерть! Я лежал голый на носилках, стоящих на полу среди подобных мне. Время тянулось неимоверно медленно.

Утром меня подняли в секционный зал и снова накрыли простыней. И тут я понял, что пришли жена и сыновья. Простыню откинули с моего лица, и я увидел сквозь щелочку не до конца сомкнутых моих глаз заплаканное лицо своей любимой жены и строгие лица моих взрослых сыновей.

Это страдание моих близких сделало мой ад еще страшней. Если бы я мог умереть еще раз! Но я же уже умер… Неужели мои мучения – это только начало?

Да, по всей видимости, это и было начало.

Началось вскрытие. Взвизгнула циркулярная ручная пила, и на мою черепную коробку обрушилась страшная боль. Я не мог кричать, я не мог умереть. Мой мозг удалили и бросили на весы для взвешивания. Далее все по протоколу.

Я не буду тебе описывать, что я вынес, когда вскрывали грудную клетку и брюшную полость. Этот ужас просто нельзя описать: нет еще определения всему тому, что я перенес.

Наконец вскрытие закончилось, и, уложив на носилки, меня отправили в холодильную камеру. Теперь я знаю, что такое смертельный холод. Так я пролежал в яснейшем сознании и с полностью сохраненной чувствительностью в этом ужасе дни, превратившиеся в века.

В день похорон меня привели в надлежащий вид, одели, уложили в гроб и повезли в церемониальный зал прощания, затем – в церковь и на кладбище. Я никогда не любил пафос похорон. Рыдание жены, плач детей, родителей – вот что было искренне. На остальное я не обращал внимания.

Страдание близких сделало ад еще страшней.

Я с ужасом думал о том, как меня будут закапывать и как меня будут жрать черви; как я буду лежать в тесном гробу в темноте и одиночестве и продолжать все чувствовать. Ужас, проникший в каждый уголок моего сознания, продолжался. И вот – грохот опустившейся крышки гроба и артиллерийские взрывы молотков, забивающих гвозди. Стук земли, падающей на гроб…