Милосердие смерти

Мы стали оказывать шахтерам дополнительные услуги – нет, конечно же, ничего эксклюзивного, но добрая беседа и многозначительность убеждали новых рабочих лидеров (потом ставших акулами капитализма) в необходимости данного вида услуг. И не было лучше переговорщика при заключении контрактов, чем Юрец. Скромный костюмчик, очки, доброе лицо и искренняя улыбка творили чудеса – деньги рекой потекли на наш счет. Обналичка тогда ничего не стоила, налоги не платились – деньги снимались, привозились в отделение и раздавались по ведомости всем сотрудникам. Мало того, мы стали торговать углем. Шахты отпускали нам уголь по сверхнизким ценам, мы его продавали в Центральную Россию, Москву, на Украину. Ординаторская превратилась в биржу. Часть людей с утра шла на наркозы, часть работала в реанимации, а мы с Юрцом мотались по шахтам, вели переговоры по телефону, отправляли факсы из приемной главного врача (платя тому крайне смешные для нас деньги). Мы регулярно стали летать в Москву, несколько раз мотались за границу на всевозможные стажировки по специальности и конгрессы. Но, как всегда полагается в нашей родной стране, всему хорошему приходит конец. И приходит он неожиданно и быстро. Вдруг страшно взлетели цены на железнодорожные перевозки, и наш уголь, за который билось полстраны, за Уралом стал в одночасье никому не нужен.

Тогда и начался настоящий крах. В стране, где железные дороги, как артерии, несли потоки грузов по всему громадному организму, эти артерии вдруг просто перевязали громадными ценами. Экономические связи рухнули в тот же момент. Я думаю, что более гнусной диверсии придумать было трудно. Шахты стали вставать одна за другой. Уже не до наших услуг. Какое там, на фиг, здоровье, работу бы сохранить. Все начало лететь в тартары.

И тут мы решили – пора валить. Тем более местные мафиози начали приглядываться к нам все пристальнее и пристальнее. Авторитет врача уже не спасал. Короче, нужно было сматываться. Но куда? За рубеж, но мы там уже были и первыми поняли, что сказки о том, что нас везде ждут – полная чушь. Оставалось одно направление: Москва. На том и порешили.

Местные мафиози начали приглядываться к нам все пристальнее и пристальнее.

Первым рванул я, через полгода приехал Юрец – купил небольшую квартирку и начал работать со мной в одном госпитале. Но все деньги, заработанные нами в лихие денечки, моментально улетучились. Надо было все начинать сначала. По приезде Юры в Москву я был у него на квартире всего один раз. Его благоверная стала еще страшнее и стервознее. Зло и зависть неисчерпаемым потоком лились из нее. Меня она ненавидела, как, впрочем, и всех, кто был хоть чуть-чуть успешнее. Мужа она продолжала презирать и орала, что Москва ей не нужна и что «теперь они с голоду сдохнут в этой проклятой столице». Дура просто не понимала, что, оставаясь в Сибири, могла просто сгинуть в тайге.

Юрец же работал как оглашенный. Он постоянно заглядывал в свою записную книжечку и смотрел, куда ему сегодня ехать дежурить – в роддом, наркологию или в госпиталь. Но жизнь потихоньку налаживалась и в Москве. Он начал присматривать себе машину, появились какие-то деньги. Дома все так же ждала любимая дочка и не ждала любимая им, но ненавидящая его жена.

И вот появился в ординаторской наш Юрец. В этот раз он был серьезен и печален. Я подумал – опять жена достала. Но он вдруг тихо произнес:

– Ребятки, мне кирдык. Все. Приехал. Теперь я почти точно знаю свою запись в книжке Судеб. Родился двадцать четвертого апреля одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, умер в две тысяча первом году… Вот только число и месяц не знаю. Но, судя по картинкам, это будет где-то в апреле.

Он молча всунул в негатоскоп компьтерно-томографические снимки грудной клетки, живота, малого таза. Воцарилась зловещая тишина. Всем сразу все стало ясно: печень, легкие, селезенка были усеяны метастазами. Юрец печально продолжал:

– Рак сигмы с метастазами. Ребятки… это конец.

Слезы медленно покатились по его щекам. Все, зимняя сказка моментально превратилась в кошмар. Смерть неслышно и плавно заскользила вокруг нас.

В этот вечер мы все вместе поехали к Юрцу домой, устроили тихую пьянку, и все понимали – это прощание. Завтра он ложился в госпиталь, и его ждала операция, химиотерапия и все прелести онкологии. Все больше молчали. Наливали водку в стаканы, молча выпивали, кое-как закусывали и опять молчали. Юрец просил только об одном:

– Ребята, не бросайте жену и дочь. Умоляю, не бросайте их.

Мы все, конечно же, клялись в том, что не бросим, что не надо себя хоронить заранее и мы еще повоюем. Но и Юрец, и мы понимали – все слова, пустые и ничего не значащие.

В этот вечер я приплелся домой, и меня прорвало. Я рыдал так, как рыдал только при известии о смерти деда. И это были не пьяные слезы. Это были рыдания о невозвратности судьбы и ее жестком выборе.

Юрца прооперировали, но это было бесполезно. Он умер у меня на руках шестого апреля.

В ожидании апокалипсиса