Мир человека в слове Древней Руси

Историк верно подметил, что в памятниках XII—XIV вв. «везде "Русская земля" и нигде, ни в одном памятнике не встретим выражения "русский народ"» (Ключевский, 1918, I, с. 250). Веками сохраняется образный синкретизм представления о Родине, которое выражено также в сказочном обороте «мать-земля». «Потому-то, — писал Ф. И. Буслаев, — у нас в старину вместо отечества говорилось просто земля. Русская земля» (Буслаев, 1873, с. 304). «Концепция "Русской земли" постоянно изменялась в эпоху средневековья, потому что изменялись политические границы "своей земли"» (Робинсон, 1980, с. 225). В связи с этим и возникала нужда в конкретности дополняющих определений: Русская земля, Суздальская земля, своя земля. Однако представление о земле — и в этом его особенность — всегда остается представлением о своем, и постепенно, все расширяясь, росло и крепло ощущение «большой Родины» — начиная с клочка родной земли, а потом и деревни, и села, и округи, и княжества, а через них — до всей Русской земли. Многозначность слова определялась многогранностью понятия, что так обычно для средневекового мышления; общее понятие-представление как бы вкладывало друг в друга различные конкретные представления о земле. Это и не многозначность вовсе в современном понимании полисемии, а нерасчленимое и недробимое единство смыслов.

В начале XV в. исходный синкретизм в представлении «земли», разумеется, уже не существует, однако сам стиль изложения, извитие словес, архаизующая словесная культура этого времени, нуждается в подобных повторениях и насильственно включает в синонимы разошедшиеся по смыслу слова (даже термины). У Епифания Премудрого троичные повторения часты: «а се имена мстомъ и странамъ и землямъ» (Жит. Стеф. Перм., с. 9), «по многымъ землямъ и по градомъ и по странамъ» (с. 12), «в долни стран, на иномъ город, на девятой земли» (с. 47), «вся земля и все страны и все языци» (с. 68), «по инымъ по многым землям ходили суть и въ многыхъ странахъ проповдаша и мнози языци научени от них» (с. 10), «въ языцх проповдаше, въ странахъ провозвстише, и во всемъ мир прославише» (с. 48); они удивительно однообразны, воспринимаются как формула, а значит, и как термин известного содержания. Понятно включение слова городъ в этот ряд. Земля и городъ были равнозначны, поскольку «город» — просто средоточие земли: «В городе сходилась земля, и потому словом городъ стали заменять слово земля» (Костомаров, 1872, с. 199). Когда говорят о ком-то, что он «посла скоро по всм градом и по земли» (Сказ. Дракул., с. 556), имеют в виду не просто земли, но веси, поселения, население этой «земли». Однако все прочие слова всё так же остаются всего лишь стилистическими синонимами к слову страна, например языци (устаревшее слово в архаичной форме, смысл его уже неясен).

ВОЛОСТЬ И ВЛАСТЬ

Нам понятно теперь то настойчивое упорство, с каким на Руси пытались развести, обозначив особыми терминами, разные понятия общественной жизни, так или иначе восходящие к «земле».

«Земля» как территория, как пространство обозначалась конкретно словом мсто или уже отвлеченным термином страна, а чаще просто с помощью словосочетания Русская земля. В последнем случае оставалось неясным, говорится о пространствах или о народе, их населяющем. Поэтому для обозначения населения все чаще стали употреблять собирательное Русь (впервые в значении "русский народ", по-видимому, в Киевской летописи под 1140 г. — см.: Франчук, 1982, с. 50, хотя в «Повести временных лет» уже с начала XII в. Русью именуют прежних полян: «Поляне яже ныне зовомая Русь» — Лавр. лет., л. 25); безотносительно к территории используют слова миръ или община.

Одновременно возникает настоятельная необходимость и в слове, которое могло бы обозначить власть над такой «землей». В XII в. волость и земля еще равноправны как обозначения области, одной и той же, родовой, хотя эти слова и пришли в язык из противоположных по смыслу именований. Власть, волость — право владения землей, а земля — то место, власть над которым имеет хозяйственный смысл. Объект владения и право лица сошлись в одном именовании, но усложнение социальной жизни настоятельно требовало различения этих явлений. К XIV в. положение изменилось: «волость» всегда меньше «земли» (Михайлов, 1904, с. 222). Первой ступенью образования средневековой цепи последовательного понижения в степенях и стало подобное «измельчение» волости, уже никогда не возвысившейся до пределов области. Разговорное русское слово не могло конкурировать со словом земля и тем более с торжественным словом область.