«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Прежде чем ответить на этот вопрос о желании и гендере, необходимо уяснить себе смысл мужской идентичности с точки зрения «Митьков». Многие российские исследователи приписывают «Митькам» социальный консерватизм, на что участники движения подчас реагируют с иронией и обезоруживающей уклончивостью. Уже в начале книги «Митьки» Шинкарев признает всю сложность групповой гендерной политики, пусть и с оттенком самоукоризны: «Теоретически митек — высокоморальная личность, мировоззрение его тяготеет к формуле: „православие, самодержавие, народность“, однако на практике он настолько легкомыслен, что может показаться лишенным многих моральных устоев»[123]. Как и почти все программные заявления «Митьков», это высказывание носит условный характер, отчасти стирающий четкие границы формулируемого кредо. В сущности, художественной продукции «Митьков» присуще размывание и слияние крайне правых и левых политических ценностей. Художники стремятся опрокинуть тотемы мужской власти, вместе с тем испытывая перед ними благоговейную завороженность. В условиях заката империи они изначально попытались уберечь свои пусть и хрупкие, но заслуженные ролевые модели, вынести их на собственных плечах подобно Энею, спасающему Анхиса из разоренной Трои. Однако из прозы, поэзии, музыки и живописи «Митьков» почти всегда видно, что это сочувственное отношение к человеческой уязвимости самодовольных властителей быстро сходит на нет, а художники начинают свергать идолы патернализма, которые сначала поддерживали. «Митьки» иронически пытаются вовлечь власть в диалог (отношение, предполагающее множество векторов одновременно). С этой точки зрения их творчество перекликается с одной из работ Михаила Бахтина 1920-х годов (впервые опубликованной в 1986 году, когда Шинкарев уже успел выпустить первую половину своего самиздатского «сериала» о «Митьках»). Бахтин пишет, что самоотречение представляет собой активную этическую позицию, принципиально отличную от подчинения собственной идентичности непреодолимой внешней силе: «Пассивное вживание, одержание, потеря себя ничего общего не имеют с ответственным актом-поступком отвлечения от себя или самоотречения, в самоотречении я максимально активно и сполна реализую единственность своего места в бытии»[124]. В 1988 году, когда «Митьки» впервые приобрели популярность, советский политолог (и сторонник горбачевской политики гласности и перестройки) Лен Карпинский писал, что сталинизм следует понимать как однонаправленную модель власти, идущей исключительно «сверху вниз»[125]. Неудивительно поэтому, что изображаемые у «Митьков» внезапные поражения связаны как с крупными неудачами власти, так и с сознательным бунтом.

Одним из следствий нежелания отрекаться от собственной идентичности становится открытость идее множественной идентичности и отвержение парадигмы, рассматривающей героизм как проявление фаллической агрессии. Описывая неоднозначность практических проявлений гомосоциальности, Ив Кософски Седжвик отмечает, что «проблемы современного гомо-/гетеросексуального определения обусловлены … не сменой моделей, при которой одна вытесняется другой и затем отмирает, а скорее отношениями, возникающими благодаря не подвергаемому рационализации сосуществованию разных моделей»[126]. Безусловно, множащиеся «Оленьки» из пьесы Кузнецова означают синхронное распространение описываемых Кософски Седжвик многочисленных идентичностей (возможно, еще не до конца оформленных), не имеющее, впрочем, прямого отношения к сексуальной ориентации. В абсурдистском творчестве «Митьков», перформативном и литературном, присутствует восхищение андрогинностью и трансвестизмом как формами молодежного протеста, на фоне которых советско-российская модель маскулинности предстает социальным конструктом, потенциально ведущим к пагубным последствиям. Чтобы исследовать творчество группы, необходимо проанализировать «квир»-практики в том широком смысле, в каком их рассматривали изнутри российского контекста Борис Эйхенбаум и Виктор Шкловский: как инструмент расчленения и остранения — если не искажения — нормативной парадигмы[127]. В ходе нашего обсуждения мы также увидим, как «Митьки» превращают указанную практику из критического инструмента в действительное осуществление конкретных подходов к сексуальной стороне жизни.