Модернизация с того берега. Американские интеллектуалы и романтика российского развития

Эксперты Госдепартамента, как и занятые теми же вопросами журналисты и ученые, при расчете высокой цены модернизации часто ссылались на смягчающие факторы: очевидные черты русского национального характера. Верные своему университетскому и профессиональному образованию, дипломаты хорошо помнили о представлениях о национальном характере, укорененном в русской почве. В ходе первых пятилетних планов дипломаты приписывали суровость советской жизни, а также многочисленные проблемы с индустриализацией предполагаемым особенностям русского характера. Кеннан в своем резюме о советской экономике, например, обвинял в издержках коллективизации, среди прочего, «вялость и безразличие со стороны крестьян»[536]. Элбридж Дарброу, который тоже проходил языковую программу, видел причину советских промышленных неудач в «примитивной» природе используемого «человеческого материала»[537]. Московский руководитель Дарброу Лой Хендерсон заявил об этом еще более решительно. В 1939 году в частном письме своему другу Сэмюэлю Харперу временный поверенный в делах признался: «Я не верю, что мне необходимо вдаваться в причины того, что можно назвать нынешней промышленной стагнацией экономики. Вы достаточно знакомы с недостатками русского народа»[538]. Боулен, вспоминая свою деятельность в сталинской Москве, выразил схожие чувства: трудности советской индустриализации были следствием «примитивной природы русского общества»[539]. А Чипман считал отсутствие управленческих способностей одной из «главных слабостей» СССР – мнение, которое также разделял посол Буллит[540]. Такие настроения появились и в высших эшелонах внешнеполитического аппарата. Президент Рузвельт одобрил доклад, который он направил экспертам Госдепартамента, заявив, что главной проблемой Советов было «отсутствие надежности у русского народа и его неспособность к организации»[541]. Неизменный русский характер, плохо подходящий для индустриализации, будет препятствовать советскому прогрессу и увеличивать ее издержки.

В оценках дипломатами событий в СССР фигурировали и другие аспекты русского характера. В своих первых мемуарах Кеннан описал собственную роль эксперта по России, повторяя мысли своих преподавателей в Принстоне, Берлине и Школе дипломатической службы: «Мне пришлось обдумать влияние климата на характер, результаты столетнего конфликта с азиатскими ордами, влияние средневековой Византии, национальное происхождение людей и географические характеристики страны». Эти характеристики, заключил он, «мало благоприятствовали нормальному административному контролю [или] национальному самосознанию»[542]. Выступая в ФСС в 1938 году, Кеннан подробно остановился на экономической роли климата в России, поскольку он сформировал характер. Он описал экономический цикл в России как чередование длительных периодов бездействия и кратковременной лихорадочной работы – очень похоже на первую пятилетку. Кеннан утверждал, что такой цикл отражает суровый климат России: долгие зимы летаргии, за которыми следуют интенсивные летние всплески активности. Боулен в своих мемуарах привел аналогичный аргумент[543].

Но экономические следствия русского характера вышли за рамки цикла энергичной деятельности и апатии. Сосредоточив внимание на сельской жизни, Кеннан восхвалял русского крестьянина как «многострадальную и терпеливую душу», приученную к материальным лишениям, которые определяли советскую жизнь. Другие сотрудники восточноевропейского отдела придерживались схожих взглядов на выносливость и фатализм русских крестьян, что позволяло объяснить жертвы, невольно принесенные в стремлении к индустриализации. Роберт Келли, Норрис Чипман и Эрл Пэкер – все они засвидетельствовали замечательную способность крестьян переносить большие трудности[544]. Келли даже задавался в разгар первой пятилетки вопросом, возможно ли, что советское руководство исчерпало «славянскую способность населения к страданиям»[545]. Хотя дипломаты высоко оценили активность и энергичность небольшой группы советской молодежи, они тем не менее рассматривали такую энергичность как необычную для России черту. Вялое и инертное крестьянство оказалось одновременно препятствием и благом для советской индустриализации: нехватка энергии замедляла планы экономического развития, но безграничные резервы выносливости означали, что крестьяне могли способствовать экономическому прогрессу своими же страданиями.